Социальный кризис в кубе: такового еще не было


На наших глазах мир стремительно скользит куда-то не туда. Громкие
ликования по поводу гибели в 1991 году стихли,
сменившись тревожным напряжением. Кажется, некие демоны безжалостно
разрушают привычную реальность. Покончив с СССР, они взялись за США и
Западную Европу. Будто бы человечество уподобилось самолету, попавшему в
зону сильной турбулентности. Когда воздушный корабль швыряет будто
щепку, двигатели надсадно ревут, а крылья угрожающе гнутся, грозя
вот-вот сломаться…

Социальный кризис в кубе: такового еще не было

Это не видимость и не субъективные страхи. Прежняя погибает на наших глазах. Нас ждет жестокая и опасная
эпоха глобального, многослойного кризиса самого рода людского. Мировая
смута. Переход между эпохами. Мир — у точки перехода.
А.Ф. Прежде чем говорить о кризисе, в который мы, по-видимому,
, давайте сначала взглянем на кризисы прошлого. Их было
много, но мы будем говорить о системных. Типологически их можно свести к
трем разновидностям (я сразу предупреждаю, что оставляю в стороне
кризисы, характерные для азиатских обществ, такие, как, например, в
Китае или те, что описал ибн Хальдун для Ближнего Востока, — это
отдельная тема).
Начнем с ближайшего к нам по времени системного кризиса — кризиса
(1453-1648 гг.). Его вехи — падение
Константинополя и окончание Столетней войны, с одной стороны, и
Вестфальский мир и революция в Англии, с другой, отделили
позднесредневековую Европу от Европы Старого Порядка (второй половины
XVII-XVIII в.), марксист сказал бы — от раннекапиталистической Европы.
Одним из результатов этого кризиса — сначала побочным, но, как
выяснилось в XIX веке, главным — оказался капитализм, точнее, его
генезис.Социальный кризис в кубе: такого еще не было

На наших глазах мир стремительно скользит куда-то не туда. Громкие
ликования по поводу гибели в 1991 году стихли,
сменившись тревожным напряжением. Кажется, некие демоны безжалостно
разрушают привычную реальность. Покончив с СССР, они взялись за США и
Западную Европу. Будто бы человечество уподобилось самолету, попавшему в
зону сильной турбулентности. Когда воздушный корабль швыряет будто
щепку, двигатели надсадно ревут, а крылья угрожающе гнутся, грозя
вот-вот сломаться…

Социальный кризис в кубе: такового еще не было

Это не видимость и не субъективные страхи. Прежняя погибает на наших глазах. Нас ждет жестокая и опасная
эпоха глобального, многослойного кризиса самого рода людского. Мировая
смута. Переход между эпохами. Мир — у точки перехода.
А.Ф. Прежде чем говорить о кризисе, в который мы, по-видимому,
, давайте сначала взглянем на кризисы прошлого. Их было
много, но мы будем говорить о системных. Типологически их можно свести к
трем разновидностям (я сразу предупреждаю, что оставляю в стороне
кризисы, характерные для азиатских обществ, такие, как, например, в
Китае или те, что описал ибн Хальдун для Ближнего Востока, — это
отдельная тема).
Начнем с ближайшего к нам по времени системного кризиса — кризиса
(1453-1648 гг.). Его вехи — падение
Константинополя и окончание Столетней войны, с одной стороны, и
Вестфальский мир и революция в Англии, с другой, отделили
позднесредневековую Европу от Европы Старого Порядка (второй половины
XVII-XVIII в.), марксист сказал бы — от раннекапиталистической Европы.
Одним из результатов этого кризиса — сначала побочным, но, как
выяснилось в XIX веке, главным — оказался капитализм, точнее, его
генезис.
Где корни этого кризиса? В середине XIV века эпидемия чумы выкосила
треть населения Европы — 20 млн из 60. В результате низов — крестьян, батраков, горожан — по отношению к
сеньорам улучшилась. В течение нескольких десятилетий сеньоры пытались
вернуть прежнее положение вещей. Однако в конечном счете это вызвало
ответную мощную реакцию: восстания во Франции,
чомпи — во Флоренции и Уота Тайлера в Англии. В либеральной и
марксистской традициях эти события 1378-1382 годов рассматриваются
изолированно, как обычные восстания. На самом деле перед нами
европейская народная антифеодальная революция, надломившая хребет
феодализму. Для либералов и марксистов существует только два типа
социальных революций — буржуазная и пролетарская. На самом деле оба этих
— историографический и идеологический миф. Во-первых,
революции капиталистической эпохи были намного более сложным явлением;
во-вторых, революции случались и в докапиталистические эпохи.
Восстания были подавлены, однако антифеодальная революция загнала
сеньоров в состояние социальной обороны, а позднесредневековое общество
стало медленно, но верно развиваться в направлении , где сеньоры были бы просто богатыми среди богатых — и не более.
Единственной стратегией сохранения привилегий верхов перед угрозой снизу
было укрепление центральной власти, с которой сеньоры не столько
боролись, как нас пытаются убедить в написанных в XVIII — первой
половине XX века книжках, сколько поддерживали. Результат — так
называемые второй половины XV века (классика —
Людовик XI), намного более жестокие, чем их патриархальные средневековые
предшественники.
Возникновение совпало с открытием Америки и
формированием нового мирового (атлантического) разделения труда. В
Европу хлынуло американское золото и серебро, появились дополнительные
средства для вложений в военное дело и, как следствие, военная революция
XVI — начала XVII века. Она резко изменила соотношение сил в пользу
верхов. Волна социального наступления низов, нахлынувшая с конца XIV
века, с XVI века катится назад (перелом — поражение крестьянской войны в
Германии). Начинается длинная волна наступления верхов в рамках Старого
порядка, которую повернет вспять 1789 г.; следующее контрнаступление
верхов начнется между 1968 и 1991 годами — мы живем в эпоху,
эквивалентную Старому порядку.
Кризис был системным и тотальным. Он охватил
все сферы — экономику, социальные отношения, власть, религию, культуру,
психологию. В Европе бушевали войны и восстания. К середине XVII века
ситуация стабилизировалась. Это был совершенно иной мир, чем докризисный
двухсотлетней давности. А вот 90% семей, находившихся у власти в Европе
в 1453 году, сохранили свои позиции и в 1648 году. Перед нами —
системный трансгресс, при котором верхушка прежней системы,
трансформируясь, мутируя, создавая (естественно, неосознанно) новую
систему, сохраняет свои позиции, устраивая прогресс для себя и регресс
для основной массы населения. Кризис позднефеодальной системы интересен в
двух отношениях: его исход определялся главным образом внутренними
факторами (Османская империя при мощном влиянии на европейские дела была
не в силах изменить системный вектор), и верхушка старой системы
успешно себя в верхушку новой системы, хотя и
пришлось немного потесниться, дав место аутсайдерам. Дальнейшая история
Европы — это утеснение старопорядковых верхушек аутсайдерами,
буржуазными и антибуржуазными одновременно: 1789, 1848, 1914, 1917, 1933
годы.
Второй кризис, который мы рассмотрим, — кризис поздней античности. Здесь
к внутреннему общесистемному кризису уже с III века н.э. добавилась
серьезная внешняя проблема — варварская периферия, которая все сильнее
давила на Рим, варваризировала и (в том числе психоисторически)
ослабляла его; на системное ослабление работало и христианство.
Слабеющая, гниющая система была подорвана варварами. Великое переселение
народов открыло (но еще вовсе не средние) века; оно
началось гуннами и визиготами, а закончилось арабами и норманнами.
Поздняя античность — а многие серьезные историки предпочитают именно так
квалифицировать — имела варварский лик, как и
ранняя (). Возникший в IX-X веках на руинах
позднеантично-варварской эпохи средневековый мир имел слабую
преемственность с предшествующей эпохой, а феодальная система — с
рабовладельческой. Это касается и системы производственных отношений, и
господствующих групп, и городов. Позднеантичная верхушка погибла или
разорилась в варварскую эпоху. Средневековый мир создавали новые люди.
Таким образом, кризис позднеантичного типа характеризуется, во-первых,
комбинацией внутренних и внешних факторов (последние наносят смертельный
удар); во-вторых, полной религиозно-культурной перекодировкой —
варваризация и христианизация, проникновением в систему
психоисторических вирусов с севера и востока. Кризис тоже имел мощный религиозный аспект, но то было
внутрихристианское дело, никакая новая система не отменила христианство,
хотя, конечно же, протестантизм — это в определенной степени
варваризация и иудаизация христианства. И еще на один аспект
позднеантичного кризиса хочу обратить внимание: античная система
демографически вырастила варваров на своей периферии. Получив разрешение
селиться на окраинах великой империи, варвары переходили к более
развитым формам сельского хозяйства, что позволяло им численно расти и
усваивать военные и организационные достижения античной системы.
Результат — варварская Большая Охота из разряда таких, о которых старый
мудрый Каа говорил, что после нее не останется ни волков, ни рыжих
собак, ни удава, ни лягушонка-Маугли, ни даже косточек. Или, как пелось в
шлягере нэповских времен, .
Однако, пожалуй, самым тяжелым, страшным и продолжительным был кризис
верхнего палеолита. Он длился десятки тысяч лет, охватил значительную
часть планеты и был хозяйственно-ресурсным, экологическим,
демографическим и социальным одновременно. В основе кризиса, как
отмечают специалисты, лежало непримиримое противоречие между созданной
человеком техникой массовой охоты на крупных животных (мегафауна),
сделавшей возможным резкое увеличение численности населения, и
ограниченностью природных ресурсов, которые по мере прогресса этого
хозяйственно-культурного типа и основанной на нем социальной системы
оказались исчерпаны. Результат — борьба за место под солнцем, уменьшение
численности населения, социальная и культурная деградация. Причем, как
отмечает М.И. Будыко, кризис наступил очень быстро, и у людей не было
времени для постепенного перехода к другим источникам добывания пищи. То
есть перед нами скоротечный кризис, мигом оборвавший прежнюю, длившуюся
сотни тысячелетий и основанную на присваивающем хозяйстве и каменных
орудиях (Ст.Лем).
Болезненным выходом из кризиса стала неолитическая революция, которой
поспособствовали такие произошедшие между 12 и 9 тысячелетиями до н.э.
неординарные факторы, как окончание вюрмского оледенения, смещение
полюсов Земли, устранение в Атлантике преграды для Гольфстрима и ряд
других.
Итак, третий тип кризиса: быстрая гибель господствующего хозяйственного
типа, сопряженная с катастрофическими экологическими и демографическими
явлениями и ведущая к социальной деградации. По сравнению с этим
кризисом решение проблем кризисов и — ; они происходили в рамках
некоего установленного качества, не меняя его параметров. Кризис
верхнего палеолита создал совершенно новое качество; он отделил палеолит
от цивилизации, которая стала средством выхода из кризиса и создала
принципиально иную конструкцию, чем палеолит.
На какой из кризисов, о которых шла речь, похож тот, чьи контуры уже
различимы? Мой ответ, к сожалению, не самый веселый: грядущий кризис
несет в себе характеристики всех трех кризисов, но в одном пакете —
. Или , если угодно. Только
грядет этот кризис в условиях позднекапиталистической системы, которая
охватила весь мир, то есть стала глобальной, в условиях перенаселенной
планеты, с огромной нагрузкой на экологию и близящимся дефицитом сырья,
воды. Сюда нужно добавить чудовищную социально-экономическую поляризацию
современного мира, невиданные запасы оружия массового уничтожения.
Если кризис пойдет по количественной переформулировке закона Мерфи
(), а ситуация характеризуется
третьим положением теоремы Гинзберга (), то кризис XXI века будет намного круче
верхнепалеолитического, и если после него что-то возникнет, то это
, скорее всего, будет отличаться от цивилизации так же,
как цивилизация — от палеолита. Разумеется, не надо себя пугать (тем
более что пугаться поздно), но кто предупрежден, тот вооружен.
Посеешь ветер —
ЇR?-_им Ўгао
Первые
признаки надвигающегося кризиса умным наблюдателям из западного
истеблишмента были видны уже на рубеже 1960-1970 годов. Именно реакцией
на следует объяснять создание структур типа
(1968 г.) и (в меньшей степени) Трехсторонней
комиссии (1973 г.). Эта пятилетка, начало которой с
мировыми студенческими волнениями, а окончание — с мировым нефтяным
кризисом и началом мировой экономической стагнации, стала критической в
понимании западным истеблишментом угрозы своим позициям. Естественно,
они воспринимали ее как угрозу не себе и даже не капсистеме, а западной
цивилизации в целом. , — писал Аурелио
Печчеи, первый президент . Названия первого и
второго докладов — и
— говорят сами за себя.
Действительно, к середине 70-х годов ХХ века окончилось беспрецедентное
тридцатилетие в истории капитализма, материальные достижения которого по
многим показателям превышают таковые полуторавекового периода 1800-1950
годов. В это тридцатилетие казалось, что кризис ( XX века — 1914-1945 гг.) преодолен и мир надолго возвращается в
капитализма а-ля 1815-1914 годов. Однако в истории
ничто, включая , не возвращается. Славное
тридцатилетие оказалось всего лишь короткой вспышкой накануне кризиса —
нечто похожее на угасающий блеск галактической империи эпохи Селдона из
знаменитого цикла А.Азимова , короткой передышкой внутри
начавшегося в 1914 г. системного кризиса капитализма, его сладким
, исчерпавшим себя к середине 70-х годов, — с тех
пор кризис развивается по нарастающей.
Однажды отец-основатель мир-системного анализа И.Валлерстайн заметил,
что истинной причиной упадка исторических систем является падение духа
тех, кто охраняет существующий строй. Сам упадок начинается тогда, когда
разворачивается борьба за то, кто возглавит грядущие изменения,
развернув их в свою пользу. Сеньоры в XV веке успешно справились с этой
задачей. Очевидно, мировой истеблишмент, мировая буржуазия второй
половины XX века последуют их примеру. Только если
действовали исходя из социальных инстинктов и
интуиции, то буржуины, обладая теми же инстинктами (хищник есть хищник),
помимо этого имеют в своем распоряжении и
используют научные формы рефлексии (которые, впрочем, нередко вступают в
противоречие с классовым интересом и сознанием).
Важная веха в осознании приближения кризиса —
1975 год. Тогда на Западе появился доклад ,
написанный по заказу С.Хантингтоном,
М.Крозье и Дз.Ватануки. В докладе четко фиксируются угрозы положения
правящему слою — прежде всего то, что против него начинают работать
демократия и welfare state (государство всеобщего социального
обеспечения), оформившиеся в послевоенный период. Под кризисом
демократии имелся в виду не кризис демократии вообще, а такое развитие
демократии, которое невыгодно верхушке.
В докладе утверждалось, что развитие демократии на Западе ведет к
уменьшению власти правительств, что различные группы, пользуясь
демократией, начали борьбу за такие права и привилегии, на которые ранее
никогда не претендовали, и эти являются
вызовом существующей системе правления. Угроза демократическому
правлению в США носит не внешний характер, писали авторы, ее источник —
. Вывод: необходимо способствовать невовлеченности
(noninvolvement) масс в политику, развитию определенной апатии, умерить
демократию, исходя из того, что она лишь способ организации власти,
причем вовсе не универсальный: .
Однако ослабление демократии в интересах западной верхушки было нелегкой
социальной и политической задачей. Кто был становым хребтом западной
демократии, которую надо было умерить? Средний класс — главный
бенефициант . Перераспределение
общественного продукта с помощью налоговой системы welfare state привело
к тому, что значительная часть среднего и часть рабочего класса, не
имея буржуазных источников дохода, смогли вести буржуазный образ жизни,
эдакая . Неслучайно послевоенный
триумф средних классов в ядре капсистемы совпал с триумфом государства
всеобщего собеса.
Разумеется, буржуазия включила перераспределительный механизм не по
доброте душевной. Welfare state — это явное отклонение от логики
развития и природы капитализма, которое лишь в малой степени может быть
объяснено заботой о создании спроса и потребителей массовой продукции.
Главное в другом — в наличии системного антикапитализма (исторического
коммунизма) в виде СССР. В ходе холодной войны, глобального
противостояния СССР, в схватке двух глобальных проектов буржуины в
страхе перед , (читай сказку о Мальчише-Кибальчише),
вынуждены были откупаться от средних и рабочих классов, замирять их
(налоги на капитал, высокие зарплаты, пенсии, пособия и т.п.). Таким
образом, само существование СССР, антикапиталистической системы
заставляло капсистему в самом ее ядре нарушать классовую,
капиталистическую логику, рядиться в квазисоциалистические одежды. Мало
того, что экономическое и социальное положение среднего и части рабочего
класса упрочилось, эти группы и политически усилили свое положение в
западной системе, напугав ее хозяев до .
— Почему? Что конкретно угрожало их власти и привилегиям?
А.Ф. Мощные левые партии. В одних странах — социалистические, в других —
коммунистические. Мощные профсоюзы. Все эти силы оказывали давление на
буржуазию и истеблишмент, требуя дальнейших уступок. На рубеже 60-70-х
годов прошлого века буржуазия ядра капсистемы оказалась в положении,
аналогичном тому, в которое попали западноевропейские сеньоры на рубеже
XIV-XV веков: сохранение тенденций развития вело и тех и других к
постепенной утрате привилегий — в одном случае в , в другом — в политико-экономическом раю .
Чтобы разрешить в интересах и повернуть вспять тенденцию осереднячивания западного
общества, нужно было решить несколько проблем. Политически и
экономически ослабить демократические институты было невозможно без
частичного демонтажа welfare state. А как его демонтируешь, если в мире
есть СССР, который объективно выступал гарантом сытой и обеспеченной
жизни западного . Отсюда — с начала 80-х годов курс на
обострение и ужесточение холодной войны с СССР и одновременно социальное
наступление на средний и рабочий классы ядра. Впрочем, в 80-е годы это
наступление все же тормозилось фактом существования соцсистемы и
возможностью грабить третий мир, прежде всего средние классы его
наиболее развитых стран. Так, в 80-е годы с помощью МВФ был, по сути, уничтожен средний класс Латинской Америки; в
это же время сильный удар получили средние классы Нигерии, Заира,
Танзании, а состояние этих классов, естественно, перекачивалось на
Запад. Можно сказать, судьба латиноамериканских средних классов — это
среднего класса ядра капсистемы.

Таким образом, кризис изначально был вполне рукотворным? То есть
капиталистическая элита сознательно ввергла мир в перемены, так же как
когда-то — феодальная аристократия в ХV-ХVI веках?
А.Ф. Да, в значительной степени так, только на новом техническом уровне и
с использованием науки, прежде всего обществоведческой.
С падением Союза в жизни среднего класса Запада наступает черная полоса.
А вот средние классы бывшей социалистической системы уже стерли
ластиком истории: в 1989 году в Восточной Европе (включая европейскую
часть СССР) за чертой бедности жило 14 млн человек, а в 1996-м году —
спасибо Горбачеву и Ельцину — уже 169 млн! Изъятые средства либо прямо
ушли на Запад, либо со временем были размещены в западных банках —
фантастическая геоэкономическая операция, глобальная экспроприация.
Теперь наступает очередь на Западе. Недаром там уже
появилась социологическая теория . Согласно ей, в
современном западном обществе меняется социальная структура: 20% —
богатые, 80% — бедные, и никакого среднего класса — он размывается, тает
вместе с нацией-государством, частной формой которого является welfare
state.
Дело в том, что в условиях глобализации нация-государство слабеет,
будучи не в состоянии противодействовать хозяевам глобальной финансовой
системы. Уже на заре глобализации, в начале 90-х, объем чисто
спекулятивных межвалютных финансовых трансакций достиг 1 трлн 300 млрд
долларов в день — в 5 раз больше, чем объем мировых торговых обменов, и
почти столько же, сколько составляли на тот момент резервы всех
национальных банков мира (1 трлн 500 млн). Какое государство сможет
выдержать пресс давления глобального финансового Франкенштейна?
Государство утрачивает многие социальные и политические характеристики,
превращаясь в административно-рыночную структуру. Глобализация оказалась
мощным социально-экономическим оружием верхов мировой системы против
середины и низов: она экономически подрывает те самые демократические
политические (а следовательно, и перераспределительные) институты,
которые были гарантией положения среднего класса. У среднего и рабочего
классов экономически выбивается щит, который защищал их от .
При этом очень важно, что хозяева глобального мира — французский
исследователь Дени Дюкло называет их и
— оперируют на глобальном уровне, а средний и
рабочий классы — на национальном, государственном, что ставит их в
неравное положение. Так же как в XVI веке, новое международное
разделение труда и серебро Америки переместило часть сеньоров и купцов
на мировой уровень, а крестьяне остались на локальном и попали в
социальный и исторический офсайд. Гипербуржуазия существует
безнаказанно, пожирая в условиях глобализации капитал низших групп
буржуазии и доходы среднего класса. С 80-х годов развернулось
наступление верхов на середину и низы, завершив двухсотлетний цикл
наступления работяг и . Показательно, что XX век
начинался книгой Ортеги-и-Гасета (1929 г.), а
закончился книгой К.Лэша (1996 г.). В этом плане
то, что происходило в России в 1905-1917 годах и с 1987 года, хорошо
вписывается в общемировые тенденции. Так, горбачевщина и особенно
ельцинщина — это наши аналоги тэтчеризма и рейганомики. Я уже не говорю о
том, как глобализация усиливает в ядре сделочную позицию буржуазии по
отношению к рабочему классу — теперь целые отрасли можно перебрасывать в
Южную Корею, Китай, Таиланд. По сути, рабочий класс в ядре капсистемы и
массовый средний класс не нужны.
Демоны вырвались
Ё Їа_ЁбЇR¤-_c

Итак, глобальный кризис наших дней начинался так же, как региональный
кризис позднего средневековья, как управляемый процесс в интересах
старой правящей элиты. Однако глобальный кризис явно вышел за отведенные
ему рамки и стал неуправляемым…
А.Ф. Да, как в Библии: . —
и получили, не продумав до конца такой фактор, как масштабы
современного мира. Кризис позднего феодализма оказался управляемым,
потому что в главном не вышел за европейские рамки. Кризис позднего
капитализма — иной. Капитализм — мировая система, каждый раз
преодолевавшая свои структурные кризисы за счет внешней экспансии —
путем выноса проблем вовне и превращения европейской мир-системы сначала
в мировую ( — я имею в виду отрезок между 1848 и
1867 годами — аккурат между и
), а в конце XX века — в глобальную. Капитализм не
возможен без периферии (низкооплачиваемая рабочая сила, сырье, рынки
сбыта), население которой стремительно растет. Капитализм на своей
периферии и
полупролетариат, так же как античность варваров, свой
, если пользоваться терминологией А.Тойнби.
XX века — это результат экспансии
капитала. Однако сегодня включить разросшееся население в
производственные процессы капитал не может. Результат — огромное
количество лишних людей. А поскольку деревня Юга сама себя прокормить не
в состоянии, являя аграрное посткрестьянское общество, быстро растущее
население сбивается в города — прежде всего самого Юга и мигрирует в
города Севера (города поглотили две трети после 1950 г.). В результате помимо
сегмента-аналога позднефеодального кризиса в нынешнем глобальном кризисе
появляется и сегмент-аналог позднеантичного, так сказать, .
Согласно ооновскому докладу 2003 года , из 6 млрд
нынешнего населения планеты 1 млрд — это так называемые slum people, то
есть трущобные люди — те, кто живет в убогих лачугах, землянках, пустых
ящиках и т.п. Как заметил М.Дэвис, 1 млрд — это мировое население той
поры, когда Энгельс изучал положение рабочего класса в Манчестере.
— это треть мирового городского населения и
почти 80% городского населения наименее развитых стран; трущобные люди
ничего не производят и почти ничего не потребляют.
раскинулся от предгорий Анд и берегов Амазонки до предгорий Гималаев и
устья Меконга. Крупнейшая на планете конурбация бедности — побережный
пояс Западной Африки на территории пяти стран — от Кот- д\’Ивуара до
Нигерии. Это люди, вообще исключенные из жизни, так сказать, помноженные
на ноль. Кстати, глобализация — это и есть прежде всего исключение
всего лишнего, населения из .
Глобализация социально — это не единая планета, это две сотни связанных
только между собой точек, сеть, наброшенная на остальной мир, в которой
он беспомощно барахтается, ожидая последнего удара.
К 2020 году численность трущобников составит 2 млрд при прогнозируемых 8
млрд населения планеты. Экологически (да и психологически) трущобы не
выдержат такой пресс, и мировые рванут за пределы
трущоб, города, причем не только на Юге, но и на Севере.
По прогнозам демографов, к 2025 году от 30 до 50% населения крупнейших
городов Севера будут выходцами с Юга. Чтобы увидеть это будущее,
достаточно взглянуть на Нью-Йорк, Лос-Анджелес с трущобами в центре (!)
города, Париж и, конечно же, Марсель, арабская половина которого, по
сути, не управляется французскими властями. Афро-арабский и турецкий
сегменты в Европе живут своей жизнью. Они не принимают общество, в
которое мигрировали, не принимают его ценности. Причем не принимают
активно. Так, по арабским и турецким каналам кабельного телевидения в
Европе на ура идут антиамериканские и антиизраильские фильмы. Это
свидетельствует только об одном — зреют в старой и
относительно тихой Европе. А ведь кроме выходцев с Юга в Европе теперь
есть — спасибо США — мощный албанский сегмент, мусульманский и
криминальный одновременно.
Половина — лица моложе 20 лет. А согласно теории
(точнее, эмпирической регулярности) Голдстоуна, проверенной на немецкой
Реформации XVI века, Великой французской революции XVIII века и русской
революции XX века, как только доля молодежи (15-25 лет) в популяции
превышает 20%, происходит революция. Когда молодежи слишком много,
общество не успевает социализировать и интегрировать ее. А ведь помимо
slum people, которые живут ниже , есть и те,
кто живет чуть лучше — не на один доллар в день, а на два.
Когда-то Мао Цзэдун выдвинул доктрину: , в котором сконцентрированы эксплуататоры. Сегодня,
напротив, в мегаполисах и мегасити сконцентрированы эксплуатируемые и
те, кого даже не берут в эксплуатацию, — . А верхушка, будь то Лондон, Нью-Дели или Сан-Паулу,
переезжает в укрепленные загородные виллы, как это делала римская знать в
конце империи, бросая Рим, форум которого зарос травой, где гужевались
свиньи. Тут невольно задумаешься: а не пророк ли французский художник
Юбер Робер (конец XVIII века) с его картиной ?
Переезд сытых пожилых изнеженных римлян в охраняемые виллы не помог —
варварская волна и восставшие собственные варваризированные низы смели
их. Ныне, похоже, мы находимся на пороге (а отчасти уже в начале) нового
Великого переселения народов. И как бы североамериканцы и европейцы ни
пытались регулировать процесс миграции, у них ничего не получится —
нужда и беда выталкивают афро-азиатские и латиноамериканские массы в мир
сытых и глупых белых людей. К тому же без притока бедноты с Юга
экономика ядра, прежде всего третичный сектор, не смогут функционировать
— европейцы и американцы обленились и никогда не станут выполнять ту
работу, за которую уцепятся выходцы с Юга. В результате на самом Севере
мы имеем противостояние: богатые, белые, христиане, пожилые против
бедных, небелых, в основном мусульман, молодых. Четыре противоречия в
одном — это социальный динамит. Недавние расовые бунты во Франции — это
так, цветочки, .

Что же получается? Западная финансовая аристократия уподобилась
советской партийной номенклатуре? Та ведь тоже хотела возглавить
перемены, дабы сохранить власть и привилегии, начала перестройку — и
потеряла управление над неконтролируемо разросшимся кризисом. Ни дать ни
взять — социальная версия Чернобыля. Финансовая элита Запада тоже
пустила реактор истории вразнос. Страны уже бывшего опасно раскалываются изнутри, идет обнищание среднего
класса, вспыхивают социальные конфликты — и тут же на это накладывается
демографический натиск , грозящий самому
существованию Запада.
А.Ф. Это так. Выигрывая в краткосрочном и отчасти среднесрочном плане от
ослабления и устранения среднего класса, финансовые олигархии в
долгосрочном плане закладывают динамит под самих себя. Кстати, похожая
ситуация складывается в РФ, где поощрение миграции объективно усложняет
жизнь среднего класса и закладывает социальный динамит. За все придется
платить.
Серьезные люди в той же Европе давно бьют тревогу. Так, в 1991 году в
Париже вышла книга Ж.-К. Рюфэна . Автор попытался наметить стратегии империи в
противостоянии неоварварам и ничего лучше, кроме марк-аврелиевского
\’а не нашел. Лимес, как мы знаем, не спас Рим. Всего лишь
через несколько десятилетий после смерти Марка Аврелия разразился кризис
III века, после которого Рим перестал быть самим собой.

Пожалуй, можно добавить и другие факторы. Спровоцировав кризис,
финансовый истеблишмент словно открыл врата ада. Наружу вырвались многие
демоны. Скажем, кризис старой индустриальной модели развития. Мир
становится на пороге болезненного перехода на технологии следующей
эпохи, которые приведут к закрытию целых отраслей нынешней
промышленности за их ненадобностью, к потере работы и места в жизни
миллионами обитателей развитых стран. Многие мыслители говорят об
опасной точке , указывая на
развитие нанотехнологий, биотеха, генной инженерии. Сегодня в США и
Европе лишними оказываются не только рабочие, но и — менеджеры среднего звена, рядовые финансисты. При том
что глобализация дробит некогда богатые страны на какую-то мозаику: в
них теперь есть острова процветающих , остатки
умирающего индустриализма и зоны дикой нищеты, третий мир в недрах
первого.
Приплюсуем сюда грядущий кризис мировой валютно-финансовой системы,
грозящий глобальной депрессией почище 1929 года. Кризис энергетический:
потребление электричества и тепла растет быстрее, чем мощности по их
производству. Кризис управленческий: прежние структуры власти, институты
парламентаризма и демократии, унаследованные от индустриальной эпохи,
слишком медлительны и неадекватны в современном мире бешеных перемен и
нарастающей сложности. Наконец, падение качества образования и
оглупление граждан некогда развитых стран приводит к тому, что белые
теряют научно-техническое лидерство, не могут грамотно эксплуатировать
сложные технические системы. Отсюда — болезненная смена лидеров развития
и нарастающий вал техногенных катастроф…
А.Ф. Кризис образования — важная составляющая любого общего кризиса, это
было характерно для кризиса и поздней античности, и позднего
феодализма. Но сейчас масштабы фантастичны, поскольку капитализм
строился как цивилизация науки и образования, а чем выше забираешься,
тем больнее падать. То, что сегодня происходит с наукой и особенно с
образованием, как в мире в целом, так и у нас, — это катастрофа.
Неадекватность систем образования и науки современному миру,
обращенность во вчерашний день, деинтеллектуализация образования, а
следовательно, социальной жизни в целом — все это создает общество, в
котором как верхи, так и низы не способны не только справиться с
проблемами эпохи, но даже увидеть их. Да, оболваниваемым населением
легче управлять, но по закону обратной связи это возвращается бумерангом
к верхушке и их детям. Посмотрите на большинство современных
политических лидеров в мире и сравните их даже не с началом XX века, а
хотя бы с серединой. Можно сказать, что сегодня в глобальном масштабе мы
имеем неадекватность человеческого материала текущему моменту истории.
Решения с глобальными последствиями принимают люди провинциального, а то
и просто местечкового уровня. И это еще один показатель кризиса — рыба
гниет с головы. Ацефалы с кризисом не справятся. Более того, стремясь
избежать его, еще более приблизят, как это сделали, например, Николай II
и Горбачев.
— Получается какой-то кошмарный коктейль: многомерный кризис, причем один кризис вложен в другой, и они вместе — в третий!
А.Ф. Вы удачно упомянули третий кризис, потому что если позднефеодальный
аналог-сегмент нынешнего кризиса влечет за собой позднеантичный и
вложен в него как в бульшую матрешку, сам позднеантичный вложен в
сегмент-аналог верхнепалеолитического, и вот это уже совсем невесело:
даже если бы теоретически удалось решить проблемы первого сегмента и
второго, мы все равно наталкиваемся на третий. Как говорил толкиновский
Гэндальф, повторяя слова одного из героев , (). Но это в теории. В реальности каждый из
кризисов возможно решить только на следующем уровне,
а следовательно — только в целом. И эта целостность упирается в
реальность под названием .
В отличие от региональных систем античности и феодализма, капитализм —
мировая система, а потому его кризис автоматически является кризисом
планеты в целом, причем не только социосферы, но и биосферы. Капитализм,
продемонстрировав фантастические материальные и научные достижения,
подвел человечество, Homo sapiens к краю исторической, биологической,
природной пропасти. У А.Конан Дойла есть роман . Земля конца XX — начала XXI века не просто вскрикнула,
она орет что есть сил, пытаясь привлечь внимание людей к опасной
ограниченности созданной ими индустриальной цивилизации и возможному
окончательному решению человеческого вопроса путем освобождения биосферы
от надоедливого и алчного Homo, который, особенно в капсистеме,
перестает быть sapiens, путем возврата к дочеловеческой биосфере.
Исчерпание ресурсной базы, проблемы экологии (если добыча ископаемых
продолжится темпами, характерными для ХХ века, то, как считают
специалисты, за ближайший век из недр будет изъято все, что планета
накопила за четыре миллиарда лет!), демографии, продовольствия, воды —
все это напоминает кризис верхнего палеолита, но только многократно
усиленный, усложненный и опасный, способный не только сократить
население планеты на 50-80%, но и обнулить его.
В любом случае, удастся ли человечеству преодолеть кризис с относительно
минимальными потерями или это будет повторение верхнепалеолитического
кризиса по полной программе, жизнь после кризиса (, но не по ранним Стругацким) будет принципиально, практически
по всем параметрам отличаться от посленеолитической истории, от
цивилизации. Это будет другой мир, другая история. Может быть, другая
цивилизация. А может быть, неопалеолит или нечто третье. В любом случае —
к сожалению, мало кто это понимает — мир доживает последние докризисные
десятилетия, по поводу которых лет через 50 люди будут печалиться так
же, как, например, И.А. Бунин в 1920 году печалился о предреволюционной
России при всем ее несовершенстве или как мы вспоминаем вполне позитивно
брежневские времена, а русские люди эпохи Смуты начала XVII века —
времена Ивана Грозного (весьма крутые) и его сына Федора.
Русские приспособлены к выживанию в условиях кризисов и смут. Это так.
Механика русских смут может кое-что прояснить в нынешней глобальной
смуте. В свое время В.О. Ключевский и С.Ф. Платонов предложили свои
концепции русской смуты конца XVI — начала XVII века, которые работают
не только на материале той смуты, но и, во-первых, всех русских смут
(1870-х — 1929 гг. и нынешней, стартовавшей в 1987 г.) и, во-вторых,
макроисторических кризисов — позднеантичного, позднефеодального,
глобального позднекапиталистического.
Ключевский и Платонов выделили в истории Смуты три фазы: первая —
боярская у Ключевского, у Платонова; вторая — у
обоих ; третья — соответственно,
и . Наши историки
точно зафиксировали, что смуты начинаются с борьбы вверху, а затем как
бы спускаются вниз, охватывая сначала низы господствующих групп и
средние слои, а затем общество в целом. То, что Ключевский назвал
общесоциальной фазой, по форме, как правило, выступает в качестве
национально-религиозной, то есть переходит на уровень борьбы за
национальную и/или религиозную идентичность, хотя содержание носит
вполне социальный характер (пример — революция в
Европе в XVI веке, современный исламский фундаментализм).
Схема Ключевского-Платонова неплохо объясняет механику нынешнего
кризиса. Глобальную смуту начинает в борьбе за
свои . Затем смутокризис охватывает
средние слои, причем главным образом на полупериферии и периферии,
которые эксплуатирует . Этот процесс усиливает
эксплуатацию и депривацию низов, перед которыми во всей остроте встает
проблема социального падения, утраты идентичности и — часто —
физического выживания.
В 70-е годы ХХ века мы начали — при всей условности и
поверхности аналогий — в аналог кризиса
(борьба верхушки со средним и рабочим классами), который довольно быстро
стал перетекать в аналог позднеантичного кризиса (порой даже кажется,
что оба аналога развивались синхронно). И вот мы приближаемся к самой
страшной фазе — национально-религиозной (то есть общесоциальной,
мировой), которая, помимо прочего, совпадает с аналогом
верхнепалеолитического кризиса. Причем выход из каждого отдельного
кризиса не выводит из него, а является входом в следующий. Это вовсе не
(Ст.Лем), а реальность, в которой уже живет
огромная часть мира. Достаточно указать на конфликты в Судане, войну
между хуту и тутси в Руанде, которая унесла около миллиона жизней. И не
надо успокаивать себя тем, что это далеко, есть и поближе: Афганистан,
Чечня, Косово; к тому же, как правило, кризисы начинаются на периферии,
откуда пришли христианство и ислам. Нас от жестокого кризиса избавляет
пока то, что мы до сих пор проедаем остатки советской системы и обладаем
ядерным оружием — тоже, кстати, советское наследие, которое до сих пор
гарантирует нам непревращение в сербов, пуштунов и иракцев.

Кстати, идеально приспособлен для выживания в
условиях кризиса и тотального разрушения старой цивилизации. Обратите
внимание на романы-катастрофы Саймона Кларка. В них современное общество
рушится из-за климатических или геологических катаклизмов, воцаряются
одичание и хаос — и в таких условиях господство захватывают выходцы со
: бродяги-бомжи, трущобники — жестокие, сплоченные, жаждущие
отомстить тем, кто их еще вчера презирал и отвергал. И на руинах
мегаполисов воцаряется ад…
А.Ф. Или — так называется одна из многих
версий игры , посвященная миру после
глобальной катастрофы. Что касается трущобного люда, то у него, в
отличие от сытых и сильных мира сего, ни во что не верящих циников —
поклонников (бабло и бабы), есть мощное идейное оружие.
в Африке и Азии исповедует ислам, в Латинской Америке —
пятидесятничество, которое почти превратилось в отдельную от
христианства новую религию с сильнейшим протестным потенциалом. Но я
знаю еще одну группу, только не социальную, а этническую, которая
идеально приспособлена для выживания в условиях жестокого кризиса. Это
мы, русские. Хотя, боюсь, за вторую половину ХХ века это качество во
многом утрачено.
Новые отверженные,
Ё<Ё пришла беда -
RвЄалў c ўRаRв
— А можно ли спрогнозировать, по кому в первую очередь врежет глобальный кризис кризисов?
А.Ф. Прежде всего — по среднему классу Запада. Затем освободившуюся нишу
источника изъятия доходов займут верхушки полупериферийных и
периферийных стран: либо те, что слабы, либо те , которых когда-то западные лисы алисы и коты базилио
убедили хранить их (миллиардов) на Поле Чудес в
Стране Дураков. У в такой ситуации два выхода:
подчиниться и компенсировать утрату усилением
эксплуатации своего населения либо во главе своего народа начать борьбу —
по Высоцкому:
Разберись, кто ты — трус
Иль избранник судьбы,
И попробуй на вкус
Настоящей борьбы.
Но для этого нужны воля, мужество и нравственность.
Еще один кандидат на небытие — это институт государства. В ходе кризиса
произойдет окончательная приватизация власти-населения, хотя в качестве
скорлупы (модель — ) формы государственности
сохранятся. Приватизация как социально-экономический курс и упадок
государства тесно связаны с еще одним аспектом кризиса — криминализацией
глобальной экономики, а точнее — принципиальным стиранием граней между
легальным () и криминальным () секторами. В
результате возникает некое серое пятно, охватывающее почти всю планету.
Грубо говоря, глобальная экономика стоит (или
слонах — как угодно): торговля нефтью; оружейный бизнес; наркобизнес;
торговля драгметаллами и золотом; проституция и порнобизнес. Два
носят практически полностью криминальный характер, три
других — в огромной степени криминализованы. Современная глобальная
экономика — в огромной степени криминальная экономика, и это показатель
кризиса. В периоды кризисов экономика криминализуется. А за этим следует
криминализация и других сфер — социальной (сверху донизу, включая
правящие элиты), политической. Таким образом, приватизация и
криминализация — две стороны одной медали. Разумеется,
не всякая приватизация криминальна, однако я имею в виду конкретный
исторический процесс, стартовавший в конце XX века под знаменем
либерализма, который к настоящему либерализму имеет такое же отношение,
как Гручо Маркс (комик) или Эрих Маркс (один из разработчиков плана
) к Карлу Марксу.
Кстати, приватизированные власть, системы жизнеобеспечения, снабжения и
т.п. в мегаполисах в случае кризиса — например, кризиса доллара, мировой
валютно-финансовой системы — рухнут сразу. Аналогичным образом обстоит
дело с технической и медицинской инфраструктурами — и чем они сложнее,
тем быстрее будут рушиться. А уж в приватизированном виде и подавно.
Сравните советскую электроэнергетику и чубайсовскую.
— Тем более что опыт показывает: в период общественных потрясений происходят природные катастрофы, эпидемии.
А.Ф. Да, — эпидемия чумы — предшествовала кризису
; посреди великого переселения народов — в VI
веке — бушевала еще одна эпидемия чумы, ослабившая Византию и косвенным
образом способствовавшая мусульманским завоеваниям. Примеры из XX века —
, унесшая больше жизней, чем мировая война 1914-1918
годов, и СПИД, стартовавший вместе с глобализацией — причем в буквальном
смысле: слово появилось в том же году, когда
вирус СПИДа — в 1983-м.
Вообще, прогнозировать надвигающийся кризис и формирование
послекапиталистической системы без учета природно-климатических факторов
и потрясений нельзя. Естественно, я имею в виду не форс-мажорные и
плохо предсказуемые явления типа удара из космоса астероидом или
кометой, а вполне циклические и хорошо известные геологам и
палеоклиматологам явления, сроки которых к тому же вот-вот должны
наступить.
Во-первых, это окончание трех-четырехвекового периода относительного
геологического спокойствия планеты. По мнению специалистов, с середины
XXI века начнется новый цикл геологической активности: вулканизм,
землетрясения, природные катастрофы. Вулканизм, как правило, становится
похолоданий и биотических кризисов. Пик
геоактивности придется на XXII век, и мы получаем неукротимую планету
похлеще гаррисоновской.
Во-вторых, раз в 12-15 тысяч лет смещаются полюса и наклон земной оси,
что обычно приводит к серьезным природным потрясениям. Последний раз это
произошло именно около 15 тысяч лет назад.
В-третьих, геологическая история времени существования человеческого
рода так, что из каждого стотысячелетия 85-90
тысяч лет приходится на ледниковый период, а 10-15 тысяч лет — на
потепление. Наша постнеолитическая цивилизация полностью связана с
мировой оттепелью, она ее продукт. Но период оттепели заканчивается,
прогнозируется новый ледниковый период — и не малый, а великий.
Разумеется, человечество ныне не то, что 10-15 тысяч лет назад, у него
несопоставимо более высокий информационно-энергетический потенциал, но у
этого потенциала есть и разрушительная составляющая, что создает
опасности, на порядок более серьезные, чем 10-15 тысяч лет назад.
Разумеется, глобальное похолодание может стать мощным стимулом
дальнейшего развития человека. А может — и терминатором. В любом случае
наложение, волновой резонанс трех геоклиматических потрясений на тройной
социальный кризис может стать сверхиспытанием. Собственно,
надвигающегося кризиса уже слышны — по
скорости вымирания животных и растений в ХХ веке мы уже вступили в эпоху
глобальной катастрофы — но кто будет слушать биологов.
Для России ситуация осложняется тем, что по прогнозам в случае
геоклиматических изменений и катастроф ее территория окажется мало
затронутой их последствиями (в отличие от Западной Европы, Северной
Америки, Африки). Если учесть, что при 2% мирового населения мы
контролируем пусть не одну шестую, но одну седьмую или одну восьмую
часть суши — необъятные пространства и умопомрачительные ресурсы,
включая пресную воду, — то слабая Россия оказывается мишенью, фактором,
раздражающим ближних и дальних соседей. Причем если в XIX веке это были
соседи главным образом с Запада, то сегодня это соседи со всех сторон
света, кроме Севера.
Уже в конце XIX века Запад фактически прислал России — 1884 года зафиксировал
принцип : если страна не может как следует
добывать сырье на своей территории, то она обязана допускать к
эксплуатации более эффективные и развитые страны. Формально это
говорилось об афро-азиатских странах, но в виду имелась и Россия, все
больше попадавшая в зависимость от западных банков. На рубеже ХХ-XXI
веков ситуация типологически повторяется под знаменем глобализации и ее
волколаков — ТНК.
В надвигающемся кризисе наша задача не позволить разорвать страну.
Например, не позволить, чтобы сюда хлынули все полчища . Да, они угнетенные и обездоленные. Но если они придут к нам,
то станут обычными грабителями. И если мы будем слабыми, у нас отберут
пространство и ресурсы: слабых бьют. Я, например, не могу представить
себе Россию без того, что за Уралом, это будет не Россия, а выморочная
Московия. Я глубоко убежден, что Россия может сохраниться, только
занимая свое естественноисторическое пространство. Нам не нужно лишнего
(лишним оказались Польша, Прибалтика, Финляндия, Западная Украина,
возможно, меньшая часть Средней Азии), но и своего нельзя отдавать ни
пяди.
Возвращаясь к приватизированному миру, отмечу, что он — идеальная жертва
для кризиса, тем более сочетающего социальные и природные
характеристики. Если нужно мир для кризисного
уничтожения, все в нем или бульшую часть нужно приватизировать. Можно
сказать, что приватизация, развернувшаяся в мире с 80-х годов ХХ века и
облегчающая социальный коллапс, — интегральная часть кризиса, причем ее
негативные последствия характера явно не просчитаны
до конца теми, кто запускал спусковой механизм. Они решали свои кратко-
и среднесрочные проблемы. И решили их. Но, как написал по другому
поводу поэт Н.Коржавин,
Их бедой была победа,
За ней явилась пустота.
Само
решение среднесрочных проблем части (верхушки) усугубило долгосрочные
проблемы целого, а следовательно, и самой мировой верхушки, все менее
способной к геостратегическому мышлению. Мелкий лавочник может думать
только о лавочке и гешефте, стратегия же предполагает, во-первых, умение
слышать Музыку Сфер, Музыку Истории, во-вторых, трагическое
мироощущение — необходимое условие самостояния большого государственного
деятеля. Но откуда взять таких деятелей, если
Век шествует путем своим железным,
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
(Е.Боратынский)
Короче,
если закончилось время фраеров и наступило время эрок. Я уже не говорю о
том разлагающем ткань общества влиянии, о самоубийственном для западной
цивилизации и белых эффекте, которые оказывают различные меньшинства.
Это просто социальные вирусы.
Еще один кандидат на постепенный — белая раса (причем
по обе стороны Атлантики), которая в силу старения, сытости, утраты
воли к жизни и т.п. едва ли сможет сопротивляться молодым и голодным
волкам с Юга. Все эти черты проявились в Европе уже на рубеже XIX-XX
веков, а две мировые черты многократно их усилили, понизив потенциал
психоисторической воли белых народов, о чем много писали в Германии в
20-30-е годы ХХ века. Впрочем, бывают случаи, когда, реагируя на те или
иные условия, популяция мутирует и в ней появляется жизнеспособная
рецессивная мутация, правда, чаще всего она весьма брутальна.
На пути выхода из кризиса: друзья и враги

Накатывающийся на человечество кризис настолько тяжел и опасен, что все
нынешние распри между левыми и правыми политиками, между коммунистами и
либералами, монархистами и демократами кажутся пустой тратой времени.
Не пора ли объединяться, чтобы сообща противостоять перспективе гибели
80% землян?
А.Ф. Прежде чем отвечать на этот вопрос, вспомним, когда и в связи с чем
появились левые и правые, консерваторы, либералы и марксисты. Левые и
правые появились в эпоху Великой французской революции. Что касается
идеологий, то они оформились уже после французской революции. Одним из
главных результатов последней был психоисторический — социально и
политически активная часть общества поняла: изменение есть нормальный,
неизбежный и необратимый факт общественной жизни, нравится кому-либо это
или нет. Не случайно в 1811 году появляется термодинамика — первая
постклассическая наука; в ней, в отличие от ньютоновской физики, время
необратимо (Стрела Времени). В дальнейшем социальные проекты и средства
их достижения конструировались с учетом отношения к факту изменения. Те,
кому изменения не нравились и кто пытался их затормозить,
законсервировать, — консерваторы; те, кто приветствовал постепенные,
эволюционные изменения, — либералы; те, кто выступал за качественные
изменения, — марксисты. Так возникли три великие идеологии Модерна.
Разумеется, это упрощенная картина, но она отражает главное.
Между либералами и марксистами существовало важное сходство — они
положительно воспринимали сам факт изменения, разрушения традиционных
структур и формирования современных, трактуя его как прогресс. Он был
общим знаменателем как для либералов, так и для марксистов.
XIX век прошел под знаменем прогресса, хотя к концу его возникла вполне
ощутимая тревога — достаточно сравнить написанные на рубеже 60-70-х
годов XIX века четыре самых известных романа Жюля Верна и написанные в
90-е четыре самых известных романа Герберта Уэллса. В предвоенный и
военный периоды антипрогрессистские настроения усилились, хотя и не
стали доминирующими, ну а (1945-1975 гг.) —
триумфом прогрессистских идеологий и теорий; казалось, еще чуть-чуть — и
весь мир войдет в царство прогресса: бедные страны существенно сократят
отрыв от богатых, в самих богатых странах с бедностью будет покончено
навсегда, научно-технический прогресс обеспечит бесконечный рост и
социальный прогресс. Однако 80-е годы XIX столетия и особенно 90-е годы
ХХ века развеяли эти мечты и надежды.
Научно-техническая революция (НТР), плодами которой воспользовались,
естественно, страны ядра капсистемы, резко увеличила и продолжает
увеличивать разрыв между развитыми и слаборазвитыми странами; основная
масса последних все больше погружается в слаборазвитость и бедность — на
этот раз без какой бы то ни было перспективы и надежды на то, чтобы
вырваться туда, . Парадокс, но именно
научно-технический прогресс последней четверти ХХ века похоронил надежды
на прогресс социально-экономический. НТР и глобализация на рубеже
ХХ-ХХI веков в мировом социальном раскладе и соотношении сил сыграли
роль, очень похожую на ту, что сыграли в XVI веке возникновение
европейской (атлантической) мир-системы с ее новым разделением труда и
военная революция. Они усилили сильных и ослабили слабых, лишив их
надежд на улучшение своего положения.
Уже в 80-е годы ХХ века начинают появляться книги с названиями типа
— вытесняет ; в науке начинает акцентироваться роль вероятности, хаоса,
случайности, точек бифуркации. В 1979 году в третьем мире происходит
революция впервые не только не под марксистскими или хотя бы левыми
знаменами, но под религиозными, антипросвещенческими — хомейнистская
революция в Иране. Если на Ближнем Востоке разворачивается исламский
фундаментализм, то на Западе — рыночный. В 1979 году к власти в
Великобритании приходит Тэтчер — яркая представительница рыночного
фундаментализма, который по-своему является не меньшим отрицанием
геокультуры Просвещения, чем исламский фундаментализм.
В 1991 году рушится СССР, а вместе с ним — Большой Левый Прогрессистский
Проект Модерна, и еще одна огромная зона вылетает из прогресса. С этого
момента в мире остается только одна версия —
капиталистическая англосаксонская, ограниченная 15-20% мирового
населения и осуществляющаяся за счет остальных 80-85%. Речь, таким
образом, идет о массе людей, обреченных стать сырьем в топке чужого
прогресса. Значит ли это, что нужно послушно лезть в эту топку? История
дает однозначно отрицательный ответ таким логике и прогрессу.
Исторические факты свидетельствуют, писал знаменитый социолог Б.Мур, что
источники человеческой свободы и революционной борьбы за нее .
(Э.Хобсбаум) 1789-1848 годов делалась не руками
пролетариата — он еще не конституировался, — а руками , которые хорошо описал Эжен Сю, предпролетариата,
ремесленников и т.п. С помощью этих революций , с
одной стороны, заставили индустриализирующуюся систему интегрировать их в
нее в качестве пролетариата, с другой — стали ее системным, а
следовательно, прирученно-институциализированным элементом. Поздний
капитализм движется в противоположном направлении, выталкивая из системы
значительную часть промышленного пролетариата и среднего класса и
создавая таким образом новые опасные классы, которые могут составить не
менее 50% населения. Они противостоят верхушке не по линии , а либо по линии , а то и . Политика сменяется биологией,
а экономика — моралью выживания. Это сеет семена такого социального
гнева, по сравнению с которым пролетарские революции покажутся
цветочками.
Если мы внимательно посмотрим на так называемые , то придется согласиться с теми исследователями, кто
считает, что это миф либеральной идеологии и историографии, некритически
заимствованный марксистами. Практически все революции капиталистической
эпохи были в такой же степени антибуржуазными, как и буржуазными, и без
этого антибуржуазного элемента не было бы ни революций, ни
социально-демократической эволюции самого общества, а была бы
социал-дарвинистская в духе Великобритании XVIII
века или США конца XIX — начала ХХ века, ныне опять возрождающаяся в
мире, как Зло в Мордоре из толкиновского .
Иными словами, перед лицом волны неолиберального прогресса, который
грозит пересортировкой человечества и социальной выбраковкой большей его
части, многие прежние споры и разногласия между левыми и правыми уходят
в прошлое. В нынешней эпохе, в ситуации ,
возможны принципиально новые идейно-политические комбинации и
конструкции, особенно если мы не хотим, чтобы нас вывихнули вместе с
веком и взяли на болевой прием. Сегодня капитал, провозглашающий свободу
без равенства, мультикультурализм и права меньшинств (чтобы легче
давить и отсекать от ставшее ненужным
большинство), устранивший практически все социальные, политические,
культуральные преграды на своем пути — как институциональные, так и
ценностные, — угрожает христианству и европейской цивилизации (точнее,
тому, что от нее осталось), белой расе, огромной части человечества и
социосфере и биосфере.
В этой ситуации идейным оружием тех, над кем вот-вот сомкнутся волны
неолиберального прогресса, а это главным образом средние и низшие классы
— современного мира, — может стать , а наиболее радикальной стратегией может
стать консервативное противостояние радикализму и
. Речь идет о том, чтобы не позволить капиталу разрушить
демократические институты, оформившиеся между 1848 и 1968 годами и
представляющие системно-институциональный каркас капиталистического
общества. Обычно те, кто стоит на пути изменений, прогресса, считаются
реакционерами, . Однако в нынешней ситуации
— это оружие , оружие сильных, которые
стремятся заменить более не устраивающую их прежнюю эксплуататорскую
систему на новую, посткапиталистическую — значительно более жестокую,
эксплуататорскую и антигуманную. Союз консерваторов и марксистов, а
также нормальных либералов в рамках
может встать на пути демонтажа демократических институтов.
Я не случайно беру и в кавычки. Как
находится по ту сторону и
, так и с их — тоже по
ту сторону , некий симбиоз.
Не случайно почти все — в прошлом левые, причем многие
из них — крайне левые, троцкисты, прошедшие (или пропущенные)
впоследствии сквозь решето-школу Лео Штрауса с его
любовью к Платону, кастовым порядкам и т.д. (мне это напоминает способ
толкиновских урук-хаев в Изенгарде). Штрауса и
, по-видимому, больше всего привлекла идея правления
высшей касты, некоего закрытого ордена посвященных.
Кстати, идея о том, что миром должны руководить закрытые тайные
структуры и общества, носится в воздухе, а точнее, распространяется в
нем целенаправленно. Мне почему-то кажется, что тамплиеры, , , Гарри Поттеры (здесь, как считают П.Образцов и
С.Батенева, за волшебно-магическим антуражем школы Хогвартса скрывается
орден иоаннитов — Мальтийский орден) и т.п. — это не просто мода и не
просто эксплуатация рыночного успеха. Думается, здесь есть скрытый шифр:
нас постепенно убеждают, приучают к тому, что нормально и правильно,
когда миром правят скрытые от массового взора силы, некие посвященные,
особенно когда в мире тревожно. И в то же время — обилие
фильмов-катастроф. В массовое сознание вбрасываются некие
блоки-знаки-образы: катастрофы, тайные (закрытые) организации как формы
управления. Это не конспирологическая схема, а нормальная картина
идейно-психологической (психоментальной) пропаганды и обработки,
нейролингвистического программирования с помощью кино и массового
худлита. Кстати, о важности этих форм постоянно говорят .
(название условное) — адекватный ответ
этим ребятам: .
— Что вы думаете о союзе христианства и ислама для борьбы с общим врагом?
А.Ф. С исламскими движениями вообще надо быть аккуратнее. Многие из них,
как это очень хорошо показали в своих работах, например, Р.Лабевьер и
А.дель Валь, создавались США в своих интересах для борьбы сначала против
СССР, затем против Европы и Китая. Ислам — оружие не только
обездоленных, но и богатых финансистов, торговцев оружием и нефтью,
которые используют и ислам, и свою же бедноту в качестве средства борьбы
за бульшую долю в мировой прибыли. Одни их агенты влияния пытаются
лицемерно убедить, что они-то и есть защитники обездоленных в мире,
друзья России и т.п. Но, как сказано в Коране, (сура 63, аят 1). Другие
откровенно говорят, что поскольку русскими всегда командовали этнически
нерусские элиты — норманны, монголы, немцы, евреи, — то теперь
нормальный для русских выбор — это мусульманские элиты. Ну что же,
большое спасибо. Не буду даже рассуждать на эту тему, рекомендую
желающим проследить историческую судьбу всех тех, кто пытался править
Россией как (то есть чужой) страной.
Прежде чем объединяться в мировой игре, надо хорошо понять: с кем и на
каких условиях. Как говорил марксист с русской спецификой Ленин, прежде
чем объединяться, надо разъединяться. Поэтому я предпочитаю действовать
по принципу другого марксиста — с китайской спецификой, — Мао Цзэдуна:
. Наличие общего противника еще не есть
повод сливаться в экстазе. Дело надо делать. И помнить фразу Александра
III о том, что друзья России — это только ее армия и флот. С учетом
реалий ХХ-XXI веков сюда нужно добавить спецслужбы.
У России, тем более нынешней, слабой, к тому же позорно сдавшей на
рубеже 80-90-х годов ХХ века своих союзников, действительно нет друзей в
современном мире. Да и союзников нет — сами виноваты. Нам предстоит
выстраивать новую систему союзов, а это предполагает четкое видение
ситуации, подчинение краткосрочных целей долгосрочным, готовность
верхушки идти на жертвы. Может ли кто-то из нынешних мировых центров
силы быть долгосрочным союзником России? Едва ли. Значит, остается игра
на противоречиях. Но здесь важна цель — ради чего? Ради краткосрочного
экономического гешефта или восстановления державности?
Глобофашизм —
г?_ ўR ?R?- п а_ <м-Rбвм

Не считаете ли вы, что глобальная финансовая олигархия, заварив кашу
мирового кризиса, попытается выйти из него, установив нечто вроде
глобального фашизма? С властью высшей касты избранных, с изощренными
средствами контроля и подавления, планомерным уничтожением
населения?
В самом деле, в ХХ веке часть финансовой олигархии уже делала ставку на
нацистский проект. Где гарантия от того, что подобная попытка не
повторится и сто лет спустя? Говорю не о том, что она увенчается
успехом, а о том, что попробуют. Создадут нечто тоталитарное: США как
военная база наднациональной власти, контролирующей природные ресурсы
планеты, стаи беспилотных штурмовиков в небе,
для касты избранных, прикрытые ПРО и авианосцами. Непокорные народы и
группировки, уничтожаемые специальными вирусами, выведенными генными
инженерами…
А.Ф. Давайте сначала уточним насчет фашизма. Для меня как для историка —
это очень конкретное явление, связанное с Италией Муссолини. В Третьем
рейхе был не фашизм, а национал-социализм, совершенно иная конструкция.
Если говорить по сути вашего вопроса, то (в данном
случае я использую это слово в качестве метафоры, а не понятия) как
проект уже осуществляется . США уже сегодня является
базой наднациональной власти; уже сегодня они стремятся установить
контроль над мировыми ресурсами; уже сегодня микропроцессоры, генная
инженерия и нанотехнология поставлены на службу американскому ВПК.
В 1990 году И.Валлерстайн опубликовал статью , в которой разбирал возможные варианты будущего США.
Неофашистский — подавление своих низов с помощью насилия — он посчитал
маловероятным из-за американских традиций и ценностей (правда, на это я
сразу же могу возразить ему его же фразой: ). Второй
вариант таков: поддержание социального мира и относительной демократии
внутри Америки и Севера в целом за счет эксплуатации остального мира,
который окажется в полурабском состоянии. Если с 1945 по 1990 год, писал
Валлерстайн, поддержание на высоком уровне дохода 50% населения США
вместо 10% требовало увеличения эксплуатации других 50%, то нетрудно
представить, что потребуется для поддержания 90% населения на
относительно высоком у

Добавить комментарий

Имя *
E-mail *
Сайт

1 × пять =