Перспективы глобализации и демократии

Двадцать пять лет назад я участвовал в дискуссии,
где пытались нарисовать картину будущего миропорядка. Для оптимистов
самым важным событием в то время было падение Империи зла, как Рональд
Рейган назвал Советский Союз в конце холодной войны. Казалось, это
открыло перспективу всеобщего прогресса и всеобщей свободы. Фукуяма, работавший тогда в Государственном депар­таменте США, в 1989 году
написал эссе «Конец исто­рии», которое для многих по-прежнему является
отправной точкой политологических конструктов. Он полагал, что мотор
истории остановился с падением коммунизма. Религиозные и идеологические
конфлик­ты являлись двигателями истории с XVII века. И вот после краха
коммунизма, эра столкновения идеологий якобы закончилась. Нет больше
препятствий, которые стояли бы на пути распространения демократии и
гло­бализации. Буржуазная демократия оказалась среди прочих систем
сильнейшей, если употребить дарвинов­ский подход. Все остальные режимы
рухнули, потому что были неадекватны вызовам, которые стояли перед ними.
Капитализм, демократия, верховенство права, свобода — все эти
институциональные компоненты выжили, как единственно способные
удовлетворить двум основным группам потребностей человека:
эконо­мическому прогрессу и устранению бедности; потреб­ностям людей и
народов во взаимном признании и в самоуважении. Культурное разнообразие
сохранится, но будет одна цивилизация. Среди оппонентов такого подхода был другой
американ­ский ученый — Самюэль Хантингтон, который пытался продвинуть
совсем иную мысль в своей книге «Столкновение цивилизаций». Он
настаивал, что холод­ная война искусственно придерживала крышку на котле
столкновения политических страстей и религиозно-расо­вого
соперничества, которые в действительности всегда составляли ткань
истории. Как только эту крышку снесло, история вновь предстала в том
виде, в котором она нам всегда была известна. То есть современное
состояние мира, отнюдь не знаменует конец истории, а только вновь
запускает ее механизм, который был на какое-то время приостановлен
разделением мира на две системы, в каждой из которых доминировала
супердержава, одержимая стремлением к превосходству над идейным
оппонентом.Перспективы глобализации и демократии
Роберт Скидельски
Роберт Скидельски – историк, экономист, член палаты лордов парламента Великобритании, почетный профессор Университета Уорвик.

Резюме:Глобализация пошла на попятную. Демократия так и не добра­лась до Китая, регрессировала в России…
Двадцать пять лет назад я участвовал в дискуссии,
где пытались нарисовать картину будущего миропорядка. Для оптимистов
самым важным событием в то время было падение Империи зла, как Рональд
Рейган назвал Советский Союз в конце холодной войны. Казалось, это
открыло перспективу всеобщего прогресса и всеобщей свободы. Фукуяма, работавший тогда в Государственном депар­таменте США, в 1989 году
написал эссе «Конец исто­рии», которое для многих по-прежнему является
отправной точкой политологических конструктов. Он полагал, что мотор
истории остановился с падением коммунизма. Религиозные и идеологические
конфлик­ты являлись двигателями истории с XVII века. И вот после краха
коммунизма, эра столкновения идеологий якобы закончилась. Нет больше
препятствий, которые стояли бы на пути распространения демократии и
гло­бализации. Буржуазная демократия оказалась среди прочих систем
сильнейшей, если употребить дарвинов­ский подход. Все остальные режимы
рухнули, потому что были неадекватны вызовам, которые стояли перед ними.
Капитализм, демократия, верховенство права, свобода — все эти
институциональные компоненты выжили, как единственно способные
удовлетворить двум основным группам потребностей человека:
эконо­мическому прогрессу и устранению бедности; потреб­ностям людей и
народов во взаимном признании и в самоуважении. Культурное разнообразие
сохранится, но будет одна цивилизация.
Среди оппонентов такого подхода был другой
американ­ский ученый — Самюэль Хантингтон, который пытался продвинуть
совсем иную мысль в своей книге «Столкновение цивилизаций». Он
настаивал, что холод­ная война искусственно придерживала крышку на котле
столкновения политических страстей и религиозно-расо­вого
соперничества, которые в действительности всегда составляли ткань
истории. Как только эту крышку снесло, история вновь предстала в том
виде, в котором она нам всегда была известна. То есть современное
состояние мира, отнюдь не знаменует конец истории, а только вновь
запускает ее механизм, который был на какое-то время приостановлен
разделением мира на две системы, в каждой из которых доминировала
супердержава, одержимая стремлением к превосходству над идейным
оппонентом. В основании концепта Хантингтона была метафора: когда
полиция откуда-то уходит, туда приходят преступники. Фукуяма полагался
на возможность усовершенствовать челове­ка, а Хантингтон (хотя он прямо
этого не говорил) исходил из греховной природы человека. Таким образом,
по-прежнему остались два противоположных, несовме­стимых друг с другом
взгляда на природу человека.
Теперь, 25 лет спустя, позволю себе сде­лать краткий
обзор ситуации в мире. Взглянем на резюмирующий перечень ожиданий
Фукуямы: в экономике про­изойдет глобализация и рост благосо­стояния; в
политике — распространение демократии; в социально-культурной жизни —
распространение западных ценностей; международные отношения будут
регулироваться мирными стандар­тами поведения, которые будет
продуци­ровать международное сообщество (по сути, ООН). Фукуяма и его
сторонники думали, что в этом-то и состоит про­гресс. Важно, что все
страны теперь на одной столбовой дороге. Кто-то доберет­ся быстрее до
пункта назначения, кто-то медленнее. Но нет никакого сомнения, что это
единая столбовая дорога для всего человечества, поскольку все остальные
пути были испробованы, и обнаружено, что они неэффективны и никуда не
ведут. Однако любому мысля­щему человеку трудно поверить в это сегодня.
Позвольте и мне не согласиться и рассмотреть эти идеи, которые следуют
из эссе Фукуямы.
Во-первых, глобализация пошла на попятную. Демократия
так и не добра­лась до Китая, регрессировала в России, где против
демонстрантов и оппозиции применялось насилие. Не соглашаются с
европейскими ценностями исламские восточные страны. Ближний Восток
сей­час пылает. Миллионы беженцев бегут в Европу из Сирии и из других
стран по мере того, как обрушиваются государст­ва, и нет никакой власти,
которая могла бы навести порядок.
Но это не только падение и невозмож­ность или
несостоятельность не западных государств следовать западному сцена­рию.
Это кризис и крушение западной цивилизации, на самом Западе. Прежде
всего, коллапс мировой экономики в кри­зисе 2008 — 2009 годов. Это не
извне в западный мир пришло, все это началось именно в западном мире, и
оттуда, из США распространилось на Европу и дру­гие страны. И мы
по-прежнему не пол­ностью из него вышли. И, конечно, это все затмило
огромные надежды и чаяния, которые были связаны с глобализацией.
Во-вторых, что меня, например, лично касается, это то,
что Европейский союз не смог реализовать свои обещания. С
эконо­мической точки зрения, еврозона, возмож­но, уже вошла в
окончательный кризис. Если это произойдет, тогда и сам европей­ский
проект рухнет вместе с ней. Поэтому финансовый кризис, который мы
наблю­дали в разгар лета 2015-го, еще не закон­чен.
В-третьих, Запад беспокоит распростра­нение
иррационализма, как в мыслях, так и в политике. Это совершенно
дискреди­тирует идею прогресса, который раньше связывали с ростом разума
и снижением роли религии. Вместо этого по всей Европе происходит
подъем националь­ных партий, как правых, так и левых; зву­чат лозунги,
разжигающие ненависть, в том числе, к мигрантам. И чем больше мы
пытаемся понять, как люди относятся к каким-либо проявлениям жизни, тем
больше разных опросов общественного мнения, цель которых узнать, каковы
действительно убеждения людей, и как они к ним приходят. Чем больше
скепти­цизма, не только в отношении разума, но и вообще влияния разума
на человече­ские дела, тем больше мой собственный разум восходит к тому
многозначащему замечанию Кейнса, что цивилизация — это обитель греха и
такая тоненькая кожура, которая прикрывает совершенно другую природу
человека. Философ Джон Грей говорил, что коммунизм был всего лишь одним
из западных проектов. И вслед за падением коммунизма про­изойдет
падение и западного проекта. Коммунизм оставил после себя пустоту, куда
устремились демоны, где они и гос­подствуют.
В этой ситуации мы пытаемся обнару­жить альтернативные
модели. И одной из таких альтернатив сегодня представляет­ся Китай.
Китай станет полюсом притя­жения для многих, кто разочаровался в Западе.
Дело не просто в подъеме Китая, который очевидно стал одной из
эконо­мических супердержав в мире, и продолжит рост, несмотря на массу
проблем. Сила Китая в его подходе к организации мира, где он стремится к
особому поло­жению. Здесь важно учитывать его отно­шение к
глобализации и демократии.
Глобализация охватывает три сферы. Первая — свободная
торговля. Но сво­бодная торговля сбавляет обороты, ее фактически не
существует в силу разных, в том числе политических причин. Во-вторых,
глобализация предполагает сво­бодное движение капитала. Но и этот
процесс все больше встречает ограниче­ния в связи, например, с
проблемами финансовой безопасности и войной против терроризма.
В-третьих, глобализация означает относительно свободное передвижение
людей, прежде всего, рабочей силы из бедных стран в богатые. Это ставят
под вопрос уже многие: возводятся физические барьеры государственных
границ, в дело идет колючая проволока. Такие границы уже есть в
нескольких государствах против наплыва беженцев, которые являются
физическим проявле­нием свободного передвижения рабочей силы. Это
серьезное отступление от гло­бализации.
Что вместо этого может предложить Китай? Гонконгский
экономист Лоу утверждает, что Китай должен еще раз внимательно
посмотреть на свою модель роста. В действительности, китайская
экономическая модель обращена на Запад, особенно на США. И это тоже уже
закончилось. Нужно, прежде всего, удов­летворять спрос потребителей на
внут­реннем рынке. Но для этого, утверждает Лоу, требуются глубинные
структурные реформы. Что в Китае говорят в отноше­нии того, какой путь
необходимо избрать? Цитирую Лоу: «За счет выстраивания более прочных
экономических связей с региональными лидерами и за счет реали­зации
\»шелкового пути\» Пекин пытается связать с Китаем развитие стран региона,
и, следовательно, создает основы своей экономической империи, в центре
кото­рой будет он сам».
Как вписывается в эту китайскую мечту Россия? У России
тоже есть экономиче­ские мотивации развивать Евразию. Она не смогла
модернизировать и диверси­фицировать свою экономику. В прошлом году я
ездил в Сочи на встречу Валдайского клуба. И там задал вопрос Путину:
«Господин президент, может быть, вашей самой большой неудачей была
неудача с модернизацией россий­ской экономики? Может быть, вы сдела­ли
так, что она зависит от одного ресур­са — энергоносителя, который,
конечно, зависит от цен, которые все время колеб­лются? Вы, по сути, уже
15 лет у вла­сти…», На что он сказал, что я оши­баюсь, так
как в России есть неплохое сельскохозяйственное производство, то есть,
это есть, и инвестиции в страну приходят, и прочее в таком же духе. Он
отвечал минут двадцать, ссылался на статистику, после чего сказал: «Да,
можно было больше сделать». Но как бы то ни было Россия остается
преиму­щественно страной, экспортирующей нефть и импортирующей
промышлен­ные товары и продовольствие. А что Китай может предложить
России? Этот расширяющийся рынок для экспорта российских
энергоносителей. Инвести­ции. Грузия, как известно, получила много
китайских инвестиций. У Китая самые разные активы со всего мира. Китай
их не может потратить в своей стране, поэтому экспортируют во многие
страны. И эти инвестиции позволят ему выстроить большие транспортные и
инфраструктур­ные проекты, чтобы осу­ществить крупнейший евразийский
проект. Поэтому Россия ждет взаим­ной интеграции ЕС и экономического
пояса «шел­кового пути» и создания великой Евразии, которая предложит
России и Китаю безопасное соседство и процветание. Под эту идею были
созданы многие институты, которые должны обслужи­вать огромную зону
свободной торговли, куда войдут Ближний Восток, Китай, Европа, Россия и
даже Африка. При этом нельзя не отметить, что президент Путин все более
открыто, прибегает к антиаме­риканской риторике. Хотелось бы боль­шей
ясности в отношении перспектив проекта. Первое: можно ли говорить о
нем, как об альтернативе мировой глоба­лизации? Или это своего рода
синергия между Китаем и Россией, которая может встать на пути
интеграции России в европейскую экономику? Не способны ли
стратегические провалы в экономической политике привести к тому, что
Россия ста­ нет сырьевым донором Китая? Ответов на эти вопросы пока
нет.
Интересно рассмотреть, однако, полити­ческую модель
Китая с точки зрения ее устойчивости и потенциала реформиро­вания в
условиях глобализации и интен­сивного роста китайского хозяйства.
Предельно упрощая структуру дискуссии на эту тему,
исходить следует, на мой взгляд, из того, что демократия исполь­зует
властные механизмы для улучшения положения людей. Поэтому нам нужно
понимать, какая демократия сочетается с либеральными принципами и с
личной свободой, что, на мой взгляд, является самой большой ценностью,
так же, как независимые выборы. Сохранение вла­сти коммунистической
партии в Китайской Народной Республике стало историческим исключением и в
известном смысле противоречило гипотезе «конца истории» Фукуямы. Хотя
иные азиатские государства (Япония, Южная Корея) бла­годаря
экономическому развитию посте­пенно перешли от авторитарной систе­мы к
более демократической. Можно ли ожидать того же от Китая? В известном
смысле, согласно современным китай­ским мыслителям, система
коммунисти­ческой власти будет постепенно эволю­ционировать. Это,
безусловно, соответствует и основным политологическим выводам о том, что
рост экономики ведет к демократии посредством развития среднего
класса. А именно расширение экономического выбора ведет к большей
политической свободе. Это представ­ляется логичным. Чем более мы
отрица­ем подотчетность правителей только Господу Богу или Карлу
Марксу, тем очевиднее становится, что нет никакой иной альтернативы,
кроме как заставить политиков быть подотчетными народу, а
демократические технологии с этой задачей справляются. Поэтому, когда
мы говорим об очевидном противоре­чии в Китае между экономическим
развитием и авторитарной однопартийной системой, нужно мыслить эту
проблему в эволюционном контексте, полагаясь на перспективу развития
Китая до состояния более или менее демократи­ческого государства. Этому
процессу, безусловно, препятствует, ведущая свое начало от Конфуция,
китайская систе­ма, именуемая политической мерито­кратией. И один из
известных американ­ских политологов Дэниел А. Белл (кото­рый, кстати,
не связан с известнейшим создателем теории постиндустриального
общества, социологом Дэниелом Беллом) исследует условия совместимо­сти
демократии и культуры конфуциан­ства. Может ли политическая
меритокра­тия, то есть, отбор руководителей по заслугам высокой морали и
интеллекту­альному потенциалу, а не путем выбора, стать легитимной
процедурой наделения властными полномочиями? Белл практи­чески
противопоставляет головокружи­тельную карьеру президента Обамы
карьерному росту руководителя Китая, который восходил на вершину
китайской власти в течение десятилетий аппарат­ной и номенклатурной
работы. Так в течение десятилетий человек проходит тысячи очевидных и
неочевидных тестов в самых разных ситуациях, чтобы взо­браться на
вершину. А при выборной де­мократии, эти тесты выдвигают только
избиратели, причем главным образом в избирательный период.
Дебаты о меритократии как форме прав­ления происходили и
в Сингапуре. Причин несколько: изъяны демократии на Западе, развитие
демократии в неза­падных странах и, наконец, развитие китайской модели
меритократического правительства. Минусы демократии хо­рошо известны,
великая фраза Черчилля, что демократия — самая плохая форма правления,
если не считать все осталь­ные, знакома всем. Безусловно, один из
главных изъянов демократического прав­ления состоит в быстрой смене
прави­тельств и невозможности долговремен­ного планирования. То есть,
речь о том, как демократически избранные политики могут, словно в
бизнесе, рассчитывать только на очень «короткие деньги» на короткий
мандат в 4 — 5 лет. Еще один недостаток — это фактор нерешительно­сти,
который присущ соревновательной политической системе, подобной ЕС.
Евросоюз не способен принимать в боль­шом числе случаев
консолидированные и быстрые решения, опасаясь ошибки ввиду
бюрократического громоздкого механизма и сложности процедуры
согласования множества интересов. Так может ли меритократическая система
стать легитимной в долговременной пер­спективе? Да, конечно, во всех
западных обществах есть элементы меритократии. Так, например, можно
утверждать, что в Великобритании таким меритократиче­ским органом
выступает Палата лордов, к которой я имею честь принадлежать. Необходимо
понимать, что Палата лор­дов сегодня — это не орган, основанный на
наследственном членстве, а на мери­тократическом отборе. Центральный
банк и Министерство финансов также чаще всего основываются на
меритокра­тическом принципе отбора квалифицированных специалистов.
Университеты — еще один пример меритократии. Аристократия в классическом
смысле не была меритократической системой, но она применяла некоторые
элементы этой философии. Палата лордов (верхняя палата — ред.), например,
не может при­остановить какой-то законопроект Па­латы общин, но может
задержать его при­нятие на год, а не отменить. То есть, у нас не
классический парламент, а фактиче­ски однопалатный с некоторыми
законо­дательными полномочиями, предостав­ляемыми Палате лордов.
Белл ведет поиск различных проектов встраивания
меритократических элемен­тов в демократическую систему. Одна из проблем —
установление критериев доб­родетельного правительства — до сих пор
весьма неопределенного понятия. Этические стандарты и нормы правления
фактически не поддаются анализу. Джон Стюарт Милль говорил, что
выпускники университетов (люди с высшим образова­нием) должны иметь
лишнее право голо­са. Но, опять же, в какой мере это можно признать
демократической процедурой? Такая система фактически существовала в
Великобритании до 1945 года, когда у университетов был лишний
представитель в Палате общин. Мне в целом нра­вится идея старейшин, с
точки зрения того, что я сам старею. Но мне кажется, что совет старейшин
не может быть идеа­лом добродетели или достоинств, если говорить без
иронии. Фридрих фон Хайек предложил два законодательных собра­ния: одно
демократически избранное, другое — избранное, но имеющее только одну
функцию — защищать Конституцию от вмешательства в нее демократически
избранной палаты парламента. И члены такой палаты должны быть старше 45
лет. Один современный китайский теоретик предложил 3-х палатный
парламент, чтобы легитимность воспринималась как нрав­ственно
оправданное правление. Демо­кратии сложно решать определенные про­блемы,
например, кризиса окружающей среды, изменение климата.
Демократиче­ская система состоит только из ныне живущих избирателей.
Однако, очевид­но, мы должны понимать, что будущие поколения, возможно,
еще не рожден­ные, имеют право на представительство в наших
парламентах. То есть, будущее нуждается в защите. Возможно, в
парла­ментах необходимо предложить места иностранцам, у которых не
будет права голоса. И пусть они не граждане, но они могут иметь право
на совещательное уча­стие. Итак, предлагается 3-х палатный пар­ламент:
Палата народа, Палата регионов и Палата образцовых личностей (основа­на
на их добродетели, достоинствах и компетенции). Фактически, это своего
рода Палата академиков или ученых, которых избирают другие члены
акаде­мического сообщества. И две из этих трех палат принимают
законодательные акты.
Белл рассматривает эти сценарии и моде­ли и говорит,
что все они, в сущности, нефункциональны. С этим сложно спо­рить.
Однако, он предлагает свой интересный взгляд на практику китайской
системы власти: демократия на нижнем уровне, эксперименты на среднем
уровне и меритократия на верхнем уровне. Он полагает, что именно так
работает китай­ская система сегодня: конечно же, с кор­рупцией, со
многими ошибками, но, так или иначе, так, наверное, сегодня и
функ­ционирует китайская политическая си­стема. Такой тип политической
культуры, в принципе, оправдан огромными успе­хами Китая в последние
десятилетия. Мы должны это признать. Вопрос в том, может ли это стать
моделью, подлежа­щей экспорту? Или это модель, годная только для одной
страны в конкретный исторический период? Может ли Китай оказывать
большее влияние на другие регионы мира, с точки зрения устройства их
политической системы?
Итак, если предположить, что китайский проект — это «новый шелковый
путь» и меритократическое правление, то при­дется признать, что это и
большое про­странство для конфликта, а не только для диалога и
обобщений. Пожалуй, одно из препятствий на этом пути — убежден­ность
Запада в том, что западные ценно­сти должны доминировать, и что Запад не
будет в безопасности, пока остальной мир не воспримет эти ценности.
Это фактически западная идея о том, что мы здесь, на Западе, знаем, как
нам разви­ваться, а вы только следуете за нами и должны нас догнать.
Если вы этого не делаете — вы поступаете неверно. Диа­лог, на мой
взгляд, конечно же, должен начинаться с идеи о том, что не суще­ствует
единого пути, и что история — это не линейный процесс, не вектор,
ведущий к некой всеобщей истине. Ско­рее, это несколько путей, которые
дают шанс для межкультурного общения, эко­номического взаимодействия и
мирного развития.
Общая тетрадь
http://otetrad.ru/article-1552.html
http://otetrad.ru/article-1552.html
http://otetrad.ru/article-1552.html

Добавить комментарий

Имя *
E-mail *
Сайт

3 × 4 =