А. Леонидов: \»трясина…\»

А. Леонидов: "трясина…"

Человеколюбие, лежащее в основе коллективизма и коллективного доверия, создавшего всю нашу человеческую цивилизации — всегда развивалось в противоречии со статусом НЕЗВАННОСТИ человека. Оно предполагало, что у человека, незванно вторгающегося в жизнь, есть права и ему должны быть предоставлены права: родился, значит под защитой. Приехал советский человек из деревни, бросив там курную избу — изволь дать ему квартиру…

А. Леонидов: "трясина…"

Человеколюбие, лежащее в основе коллективизма и коллективного доверия, создавшего всю нашу человеческую цивилизации — всегда развивалось в противоречии со статусом НЕЗВАННОСТИ человека. Оно предполагало, что у человека, незванно вторгающегося в жизнь, есть права и ему должны быть предоставлены права: родился, значит под защитой. Приехал советский человек из деревни, бросив там курную избу — изволь дать ему квартиру, работу, все блага, предусмотренные равноправием… И никто не скажет: \»а кто тебя сюда звал, на чужой пирог?\». Потом стали спрашивать… Именно так спрашивать… И случилось страшное…
Естественно, первой оболочкой человеколюбия стала телесная, физическая неприкосновенность человека. Далее возникли и развивались идеи моральной и физиологической неприкосновенности, совокупность которых составила кодекс «прав человека».Человека нельзя убивать, бить, унижать и оскорблять, наконец – нельзя морить холодом и голодом, лишать средств к существованию (потому что это такое же убийство, как и расстрел, по большому счету) – вот в чём пафос гуманизма Нового Времени, вырастающего из общих религиозных традиций становления человеческого разума.
Вопрос о Разуме – спорный вопрос. Атеисты считают, что здоровый рассудок человек получает при рождении, и только негативные внешние воздействия веществ или воспитания могут сделать человека сумасшедшим.
Мы категорически не согласны с концепцией врождённого (и затем лишь развивающегося) разума. Напротив, мы полагаем врождённым безумие, а разум с его строгими нормами и классификациями, с его гранями и множественными запретами – продуктом воспитания в определённой среде с внушением определённых догм.
Разум – таким образом, есть продукт очень долгой и сложной работы с исходным сумрачным и бесноватым состоянием сознания человека, это нечто, выпестованное для всеобщего пользования тяжелейшим трудом многих поколений. Разум един (именно потому разумные люди и могут понять друг друга) – вариантов же безумия бесчисленное количество. Умственная деятельность не по правилам цивилизации – разрушает способность людей понимать друг друга: у кого нет единых аксиом (догм), у того не будет и единых выводов. Кроме того, правила умозаключений – также для человека внешние, продукт его вероисповедания.Если дикарь думает сам по себе, и сам за себя, то цивилизованные люди в диалоге думают каждый за собеседника, мысленно поставив себя на его место (что и даёт возможность понимания). Например, чтобы понять, что причинять боль другим плохо – нужно поставить себя на их место, иначе чужая боль не может быть прочувствована как что-то негативное, неприятное.Мир и сыр.Ситуация 1. Встретили вы на узкой дороге чужого человека, дали ему и мир и сыр (то есть и не напали на него, и накормили).
Ситуация 2. Встретили вы там же чужого человека – мир дали, а сыра не дали. То ли нет у вас сыра, то ли он вам самим нужен, но чужаку достался только мир…
Ситуация 3. Встретились вы с чужим на узкой дорожке – и отобрали у него сыр.

Вопрос: можно ли сохранить мир, если вы отобрали сыр? В первых двух ситуациях мир был независим от сыра. Дали вы сыр или нет – миролюбие не страдало.Однако, согласитесь, в третьей ситуации всё принципиально иначе. Отбирая у чужака сыр, вы не можете сохранить с ним мирные отношения. Вы вступаете на тропу войны самим фактом отобрания сыра. Здесь сыр перечёркивает мир, чего он в первых двух ситуациях не делал…+++

Когда гуманизм ставился только на ненасилии, без социальных гарантий, то он мог оставаться самим собой. Вы не кормили чужих людей – не могли или не хотели, но в целом вы могли получить от них мир.

Далее гуманизм развивался в сторону социальных гарантий. Простого «не убий, не укради» стало мало. Кроме отрицания (вреда и насилия чужаку) появилась и утвердительная программа: на нас легла обязанность помогать ему жить, а не только не мешать.Логично ли это? Безусловно, логично. Если мы считаем убийство грехом, и понимаем, что виды убийства бывают разные, то очень скоро мы начинаем понимать: не оказанная вовремя помощь является разновидностью убийства. Мы уравниваем удар ножом и отказ голодному в хлебе.

И в итоге мы получаем социализм: общество, в котором у новорожденного, пусть он даже и подкидыш, сразу же есть не только права личной неприкосновенности, но и определённые имущественные гарантии — НЕСМОТРЯ НА НЕЗВАННОСТЬ В ЭТОТ МИР!

Мировой гуманизм, человечность – развивались так, а иначе они и не могли развиваться. Нельзя, разделив убийство на виды и формы, одни объявить грехом, а другие – нет. Это абсурд. Либо всякое убийство – грех. Либо, наоборот, всякое убийство – не грех. Кто привык людей голодом морить, тому и ножом их резать нетрудно…

При демонтаже социализма люди нанесли страшный удар сразу по всему человеколюбию, как философии и метафизической основе картины мира. Когда социализм уже был – ситуации 1 и 2 исключены. Раз он уже был – то его демонтаж может быть только по схеме 3: встретил и сыр отобрал, и начал драться, никакого больше мира…

Можно от низших и примитивных форм человеколюбия без ущерба для них восходить к высшей форме. Но нельзя двигаться в обратном порядке – от высших форм гуманизма к его низшим формам. Разрушатся сразу все формы.Собственно, это и произошло. Мы были свидетелями жуткого разложения всего строя гуманности и становления всё более и более лютой антигуманности. Потребовались считанные годы, чтобы от простой необязательности заботится о людях власть перешла к массовым расстрелам и уничтожению тяжёлым оружием собственных городов.

Как часто бывает, практика (украинский, грузинский и другие фашизмы) шла впереди теоретического осмысления. Теоретики не заметили и не оценили всех масштабов и объёмов начавшей засасывать человечество пост-советской трясины.

Между тем масштабы трансформации человеческого сознания и структуры общества – поистине тектонические и геологические! Мы переходим в философию «человек-вред» из философии «человек – высшая ценность». Меняются не какие-то частности или полоски на флагах, меняется всё, начиная с фундамента межчеловеческих отношений.Человек начинает видеть в человеке главного и лютого врага. Это ненависть экологическая (загаживает природу), конкурентная (лишает заказчиков), ресурсная (потребляет то, что я мог бы потребить), и все прочие формы ненависти, включая культурологическую.Систематизируя человеколюбие и человеконенавистничество, мы получим такие вот символические «весы»:

А. Леонидов: "трясина…"

Как видите, зло отнюдь не является продуктом одного лишь дурного настроя, злонравия. Оно имеет объективные основания, вполне рационально выразимые: в человеке, живущем по соседству видят и конкурента, и угрозу, и помеху своему лидерству, своему авторитету. А в последние годы добавился и экологический фашизм: «меньше народу-больше кислороду»…

В то же время база человеколюбия, лежащего в основе нашей цивилизации (битва со зверем в человеке – осевой стержень всех 5 тыс. лет цивилизационного строительства) — изрядно подорвана.

В первую очередь, это кризис религиозных табу, блокировавших злодейство, в рамках общего кризиса религиозной психологии масс. Ещё Достоевский указывал, что чем меньше верят в Бога, тем больше люди себе позволяют.Юридические запреты – не могут рассматриваться, как самодостаточные. Право – формализованная идеология. Если устранить ту религию, идеологическую базу, на которой строилась правовая система, то:1. Законы всем будут казаться нелепыми и вздорными капризами законодателей.
2. Их не станут уважать, и начнут в массовом порядке обходить.
3. Как общепризнанную нелепость их в итоге отменят большинством голосов, и всё.Познавательное человеколюбие связано с такой особенностью знания, как блага: оно единственное благо, которое при делении не уменьшается, а увеличивается. Чтобы знаний становилось больше и больше – людям нужно больше и больше ими делиться друг с другом.Но во-первых, как подчёркивал ещё философ Евгений Бoгат в начале 80-х годов ХХ века, познавательный гуманизм делит людей на сорта: человек многознающий обладает в этой системе сверхценностью, человек же простой – почти никакой ценности не имеет. Во-вторых, мы живём в XXI веке, в веке очевидной деградации познания и науки, ценность знания существенно девальвирована по сравнению со временами Бoгата…+++Главный вывод: под маразматическое бормотание всемирной десоветизации, дискредитировав как религию, так и прогресс знаний, мы проваливаемся в трясину отношений, глубина которой нам самим пока не очевидна, но колоссальна.Эта трясина уравняет добродетель с нелепостью, предрассудком, и выдвинет на первый план «войну всех против всех» — связанную с постоянно нарастающей истерией:- конкуренции,
— взаимного страха, превентивных ударов друг по другу (убил его, чтобы он меня не успел),
— отравлением окружающей среды, чреватом экологической катастрофой,
— звериного доминирования и возрастающего, всё более бесстыдного садизма сильных мира сего.Эта трясина для цивилизации, выход из которой лежит через величайшие потрясения и бедствия. А может быть, после определённой точки правового, религиозного, познавательного распада в умах людей – уже и не будет никакого выхода…+++Стоя над человечеством, булькающим из Гринпинской трясины, воображаемый Холмс-Ливанов скажет воображаемому Ватсону-Соломенцеву:

-Какая страшная смерть…

Экономика и Мы

Добавить комментарий

Имя *
E-mail *
Сайт

17 − 4 =