Лексема мира. К 215-летней годовщине со дня рождения Владимира Даля

[img]http://webkamerton.ru/wp-content/plugins/simple-post-thumbnails/timthumb.php?src=/wp-content/thumbnails/5837.jpg&w=400&h=300&zc=1&ft=jpg[/img]

К 215-летней годовщине со дня рождения Владимира Даля –
энциклопедиста русской жизни
Игорь Фунт
Лексема мира
«Служить – так не писать! Писать – так не служить!»
Шубе верь, а погоде не верь. В.Даль
Давайте правильно мыслить –
в этом основа нравственности. Блез Паскаль
Прежде
всего, дорогие господа, хочется поделиться наблюдением, вызванным
обращением к столь благодатной и благородной теме, как жизнеописание
Владимира Ивановича Даля.
Никому
не секрет, что в области строгих научных изысканий и в области
свободного творчества, искусства имеются определённые сферы пресечения.
Связанные в общем и целом с элементом предвидения одного другим и
наоборот.
Вот, к примеру.
Нам казалось, мы кратко блуждали.
Нет, мы прожили долгие жизни…
Возвратились – и нас не узнали
И не встретили в милой отчизне.
И никто не спросил о планете,
Где мы близились к юности вечной…
Эти
строки написаны Блоком в 1904, за год до возникновения статьи «К
электродинамике движущихся сред». Автором которой был тогда ещё никому
не известный служащий патентного бюро в Берне А. Эйнштейн.
После
данной работы, – являющейся фундаментом теории относительности, – в
нашем обыденном языке появилось понятие «относительности времени».
Предвосхищённое поэтом, абсолютным профаном в астрофизике.
Так
же и многочисленные специализированные справочники, создававшиеся век
назад словарной традицией конца 18 – начала 19 столетий: «Словарь
французской академии», шеститомник «Словарь Академии российской»,
филологические труды Франца Пассова etc., – трактовавшие всякую
произвольную лексическую единицу неким оторванным от диалектической
матрицы атомом, – стали предтечей исключительно сложной задачи,
поставленной человеком, в свою очередь крайне безразличным к
лингвистике: выявить совокупный замысел группы слов с близким звуковым
обликом. «…я называю так словарь, где под каждым слововыражающим
какое-либо общее понятие, можно найти все однословы [синонимы] с разными
отливами и оттенками, а также все слова для обозначения понятий
подчинённых…» – объяснял «дилетант»-Даль гениальную задумку новейшей
страницы в науке лексикографии – «Толкового словаря живаго великорускаго
языка», – значилось в титульном листе издания.
«Великорусским»
фолиант назван оттого, что Даль один из немногих видел онтологическую
проблему России. Прекрасно чувствовал сплочение и консолидацию окраин, в
основном по национальному признаку. Сердцевина же – Великороссия –
грезилась неизведанной «чёрной дырой», космосом: непознанным, непонятым,
расслоённым: «Сюда погода волновая заносит утлый мой челнок»… И в
языковом отношении безнадёжно несцементированным.
Фольклорист-любитель,
он взялся за непосильный труд, пытаясь не тривиально угадать
направление, – а категорически изменить вектор развития «живого» языка.
Сместив реальные тенденции репродуцирования, морфологического синтеза с
окраин – в центр: Великороссию.
В итоге его не поняло подавляющее большинство современников. Хотя и осыпало почестями, наградами и званиями.
Вообще
тема дилетантизма неисчерпаема, как собственно и понятие искусства.
Многими «невеждами»-всезнайками мир перевёрнут с ног на голову и
обратно. От Аристотеля до Коперника. От Кулибина – до Черчилля…
Сербский
язык консолидировал, секуляризировал и реформировал дилетант-самоучка
Вук Караджич. Без очарованного с юности собирательством
коллекционера-мецената И. Цветкова не было бы внушительной части
Третьяковки. И если бы не родился у датчанина Иоганна – Ивана
Матвеевича, екатерининского библиотекаря, – его первенец Владимир, в
будущем дипломированный врач, мир лишился бы выдающегося явления в
истории фразеологии…
Но отвлеклись.
«…это
бездна премудрости и шутовской помост фиглярства; кладезь
замысловатости и битая мостовая пошлости; картинная галерея скромной
модности и позорище модной скромности… это ратное поприще и укромная
келия», – обрисовывает В. Даль антураж повести «Жизнь человека…» в
преддверии знакомства читателя непосредственно с героем произведения –
Гомером (там у него несколько имён). Эмпирически, душевными струнами
схожего с гоголевским Башмачкиным.
Фантом
Акакия Акакиевича также с горечью просвечивает и в «Замогильных
записках» об обществе 1830-х гг. религиозного философа, одного из первых
русских «невозращенцев» и единственного отечественного редомпториста В.
Печёрина: «В России, как в папском Риме, очень хорошо быть туристом, а
не подданным». – Впрочем, всем известно, чем он «кончил»: радикальным
разрывом с национальными традициями, ирландским гражданством,
священническим саном и принятием католицизма.
Владимира
Сергеевича Печёрина, блестящего филолога и поэта, наряду с другими
версиями лингвисты рассматривают одним из прототипов лермонтовского
Печорина. Герцен рассказывал о нём в «Былых и думах», и есть о чём:
профессор Московского университета, знаток восемнадцати языков,
последовательнейший западник. Чем не пример для начинающих диссидентов
или, как тогда изрекали, по-аглицки: диссе́нтеров.
Герои
Даля, – в отличие от Печёрина дилетанта в науке филологии, – совершенно
иные. Хотя и напитаны они совместным с Печёриным гоголевским
настроением – бескрайним одиночеством и более чем скромным материальным
положением.
Да,
идеографически Акакий Акакиевич призраком бродит и в опусах Даля, куда ж
без него. Особенно в бытописаниях, петербургских хрониках.
Только
у Печёрина отщепенство и непомерная бедность выявлена состоянием некой
ущербности, потерей человеческого облика, лица, «физиогномии», как любил
шутить Некрасов. Герои Даля же, наизворот, воспринимают окружающую
обстановку привычной данностью, обыденностью, не иначе. И у зрителя не
создаётся представления о них как о глубоко несчастных, неполноценных
людях.
Более
того, печёринскую диссидентскую «ущербность» В. Даль трансформирует в
своеобразную страсть, парадигму преодоления «относительности» времени и
пространства, свойственную текстам начала – середины 19 века: Страхова,
Яковлева, Расторгуева, того же Гоголя.
«Чудная
судьба этого человека, идти исполинскими шагами вперёд, пройти всю
длину Невского, до краеугольного дома одной стороны; и возвратиться
вспять по другой, не отшатнувшись никуда, ниже на полпяди в сторону»
(«Жизнь человека, или Прогулка по Невскому»). – Интрига в том, что
преодоление это не совсем похоже именно что на путешествие. Больше на
энштейновскую «прогулку» по навсегда(!) замкнутому самому в себе
микрокосму: города ли, улицы, квартала. И в том их проклятие и вечная
скорбь.
Мало
того, они не больно-то и хотят покидать запертую клеть каторжанского
временного континуума: «Постоянные жители столицы живут и умирают, не
заглядывая никуда, что выходит за пределы Невского проспекта и его
ближайших окрестностей» (Городской вестник «Северная пчела». 1845).
Подобное,
кстати, приключается и с книгами Даля. Собранные в них пословицы и
выражения существуют как бы вне исторической сути. К «Далю» –
феноменально своеобычному произведению искусства – неприменимы научные
лексикографические принципы: он сам по себе. Создан и одномоментно
замкнут в некоей ментально-сакральной нише 18 века.
Редактора́
переизданий пытались пристроить туда, – кроме собранных лично Далем, –
цитаты, скажем, Пушкина или Гоголя. Увы, не приживалось…
Фактически,
эту упадническую «невыездную» тоску нелюдимости и оседлости, –
приправив авантюризмом и детективщинкой Жан-Поль Сартра и Эжена Сю, –
великолепно используют вскоре Ковалевский («Петербург днём и ночью»),
Достоевский («Униженные и оскорблённые»), Крестовский («Петербургские
трущобы»).
И
ежели редемпторист В. Печёрин был всё-таки рупором западничества, то В.
Даль на его фоне, по-тургеневски: русский с головы до ног! – «Из
перерусских русский», – как сказал Пушкин о Фонвизине. С головы до ног
«почвенник». (По иронии судьбы, русской «крови предков» в жилах
лютеранина-Даля не текло вовсе.) Совпадая с Печёриным гоголевскими
реминисценциями, В. Даль: – приятель упомянутого Пушкина, Пирогова,
Вяземского и Жуковского, – ярчайшая индивидуальность своего времени.
Глыбой, пылающим астероидом ворвавшийся в историю и… оставшийся там
навек.
Масштабный
лексикограф, фольклорист; моряк, военный; доктор медицины
(хирург-офтальмолог), ратующий за альтернативные методы лечения; мужчина
энциклопедического ума. Ведь что такое прославленный на весь честной
свет Толковый словарь Даля как не тончайшая диалектическая энциклопедия
русской жизни?
Его
Словарь и сборник пословиц, – наряду с солидным литературным наследием,
– содержат невероятный запас сведений и знаний о народном быте и
нравах. Тем более ценных, что многие из них давно исчезли.
Образованнейший и деятельнейший человек XIX в. Владимир Иванович Даль –
несомненно знаковая фигура. Вклад его в мировую культуру непререкаем! Не
зря 2001 год – двухсотлетие этнографа – был объявлен ЮНЕСКО
международным годом Даля.
Правильно
излагает историческая наука, точнее даже, несколько сопряжённых наук,
согласных друг с другом: Словарь Даля – слишком оригинальный!
Оригинальный до такой степени, что его просто невозможно продолжить. И
чрезмерно талантливый для того, чтобы противопоставить ему какой-либо
прочий.
Далевские
толкования идей 18 в. решительно не вписывались в лексикографические
концепции века девятнадцатого. Инерция развития литературного языка,
появление крупных монументальных отечественных сочинителей. Также
типично русская особенность, выраженная в склонности образованного
класса решать не насущные, национальные, – а наднациональные,
вселенского размаха задачи – привели к тому, что Словарь Даля устарел
ещё при жизни автора. Превратившись в замечательный памятник русского
искусства. Наподобие Царь-пушки или Царь-колокола.
«Несмотря
на огромное обилие содержащегося в нём материала, несмотря на всю свою
оригинальность и другие положительные достоинства, Словарь Даля всё-таки
составлен – как в 1-ом, так и во 2-ом издании – с внешней, технической
стороны неудовлетворительно и для пользующихся им неудобно. Для
устранения этих чувствительных погрешностей, можно было смотреть на
прежние издания Словаря Даля только как на материал и затем, переделав
его основательно, составить совершенно новый словарь русского языка, по
всем правилам лексикографического или словарного искусства. Но тогда это
был бы уже не \»Словарь Даля”…» – пишет даровитый лингвист Бодуэн де
Куртенэ, который, по чистосердечному признанию, «весьма легкомысленно»
взялся подготовить третье издание Словаря.
Равным
манером, к Далю-литератору, прозаику, публицисту – помимо неоспоримой
естествоиспытательской и просветительной роли, – отношение неодинаковое.
Так, по-разному, его и видят филологи: до сих пор идут полемические
битвы по поводу исследований Далем еврейской темы; в частности,
ритуальных убийств детей.
Но
уж чего нельзя отрицать никоим разом, это эффектной оригинальности его
прозы, необычайного лексического богатства текстов: они сверкают
«россыпями народной мудрости, пословиц, поговорок, речений» (С. Резник).
С
детства рукастый, «додельчивый», Даль с младых ногтей знал азбуку
горного, военного, врачебного дела. Вполне представлял себе ремёсла
гончаров, стеклодувов, плотников: навыки те прививал детям
датчанин-отец, добровольно и окончательно выбравший Россию домом.
Даль-старший стопроцентно лоялен народу, империи, обычаям, налогам и
даже климату. Что надёжно и прочно завещал потомкам.
Следуя
отцовским заветам и совету В. Жуковского Даль, повторяя отцовский опыт,
уехал на службу в оренбургскую глушь: «Запихай меня лучше, как шапку, в
рукав жаркой шубы сибирских степей», – скажет он позже о своём
ошеломлении от внезапного ареста за «Русские сказки», запрещённые в
связи с подлым доносом в 1832. Истый государственник, истово верующий,
власти он служил по-отцовски искренне, – и ему была невыносима мысль,
что кто-то, а тем более власть, ему не доверяет!
Владимир
вырос многогранным, начитанным, внимательным к деталям, но очень
непростым по характеру человеком. С одной стороны – Даль внешне
открытый, весельчак и балагур, душа компании, её любимец. С другой –
упёртый категоричный «маньяк»-трудоголик – сам в себе: отчаянный
моралист, весьма осторожный в высказываниях, умеющий скрывать то, чего
не нужно лицезреть окружающим.
Превосходно
осведомлённый о посконном житии уральского казачества, он, – как и
уральцы, – сознательно держит себя в жёстких дисциплинарных рамках,
известных ему с юношеского морячества. Вплоть до казацкой
мобилизационной готовности быстро перейти от мира – к войне.
Казацкие
обрядовые традиции досконально отражены в энциклопедических очерках,
включённых в словарь. Далю сильно импонировали их коллективные помыслы,
чёткое распределение обязанностей меж членами общества, поделённого на
когорты. Где каждая вещь и действие имели привычное название, участок, –
зону ограничения, – и пóлку. Таков в быту и сам Даль: скрупулёзный,
обстоятельно-филигранный, всё примечающий; живущий фиксируя и, если
можно так выразиться, каталогизируя происходящее.
Уместно
напомнить, что словарные лексикографические списки собирали многие
современники. Это и Грибоедов, и Пушкин, Лермонтов. Позже Достоевский,
будучи уже читателем Даля; правда, собирал бессистемно, урывками. На то
были веские причины: от каторги до заманчивых пристрастий и любовных
похождений.
В
1847 году Второе отделение Императорской академии наук выпустило
академический словарь «Церковнославянского и русского языка». Который
Даль подверг жестокой критике за кичливый официоз, изрядную
«славянщину», её переизбыток, но… Было уже экзистенциально поздно. В 19
веке «церковнославянизмы» вышли далеко за пределы церкви: используясь в
административных, законодательных, научно-воспитательных сферах.
Разделить собственно русский и церковный языки – было невыполнимо! Да и
рискованно к тому же, опять же по политическим соображениям.
Даль
пошёл иным путём. Убрав из своего манускрипта совсем уж ветхие
изречения. Исключив суффиксальные образования и сложения, достаточно
продуктивные в церковнославянском: «Отчего у нас почти без изъятия, не
учёные, не словесники, говорят гораздо лучше, чем пишут? И это следствие
того же: с письмом или письменностью у нас связано понятие о каком-то
высшем слоге, а высший слог этот отличается от разговорного тем, что он
пересыпан иностранными, изломанными словами, взамен русских, и что
понятия выражаются не русским складом», – делает он замечание, звучащее
актуально и поныне.
Изыскания
Даля растянулись почти на полвека. Поэтому современник, заглянувший в
его труды, нашёл бы там практически все использовавшиеся им выражения,
слова. Также слова, не слышанные вовсе: элементарно потому, что они были
«неудобны», каверзны в применении. Но именно в том «неудобстве» – вся
соль проекта.
Как
ни прискорбно, после выхода Словаря, где первая роль принадлежит
животному и растительному миру, аристократический свет практически не
прислушался к Далю – не повернулся лицом к природе.
Довольно
едко и красноречиво ситуацию мироощущения «новых людей» изобразил Н.
Лесков в романе «На ножах». Мировоззренчески Лесков очень близок Далю:
«А я, каюсь вам, не люблю России», – откровенничает некто Висленов,
принадлежащий к огромному потомству онегиных, базаровых, раскольниковых.
В прошлом политически осуждённый, вернувшийся из странствий в родные
пенаты, – «Для какой причины?» – спрашивает его Евангел, сосед
Висленова. – «Да что вы в самом деле в ней видите хорошего? – рассуждает
Висленов: – Ни природы, ни людей. Где лавр да мирт, а здесь квас да
спирт, вот вам и Россия».
Лесков продолжает:
«Отец Евангел промолчал, нарвал горсть синей озими и стал ею обтирать свои запачканные ноги.

Ну, природа, – заговорил он, – природа наша здоровая. Оглянитесь хоть
вокруг себя, неужто ничего здесь не видите достойного благодарения?
– А что же я вижу? Вижу будущий квас и спирт, и будущее сено!
Евангел
опять замолчал и наконец встал, бросил от себя траву и, стоя среди поля
с подоткнутым за пояс подрясником, начал говорить спокойным и тихим
голосом.

Сено и спирт! А вот у самых ваших ног растёт здесь благовонный девясил,
он утоляет боли груди; подальше два шага от вас, я вижу огневой жабник,
который лечит чёрную немочь; вон там на камнях растёт верхоцветный
исоп, от удушья; вон ароматная марь, против нервов; рвотный копытень;
сон-трава от прострела; кустистый дрок; крепящая расслабленных алиела;
вон болдырян, от детского родилища и мадрагары, от которых спят убитые
тоской и страданием. Теперь, там, на поле, я вижу траву гулявицу от
судорог; на холмике вон Божье деревцо; вон львиноуст от трепетанья
сердца; дягиль, лютик, целебная и смрадная трава омег; вон курослеп, от
укушения бешеным животным; а там по потовинам луга растёт ручейный
гравилат от кровотока; авран и многолетний крин, восстановляющий
бессилие; медвежье ухо от перхоты; хрупкая ива, в которой купают
золотушных детей; кувшинчик, кукушкин лён, козлобород… Не сено здесь,
мой государь, а Божья аптека».
То
же и с Далем. Его долголетняя попытка развернуть литературный язык в
область «пристального и детального описания материальной среды» (М.
Арапов) успехом не увенчалась.
Вторая
половина 19 в. крайне политизирована. Противоборствующие стороны
находят вокруг лишь «квас да спирт». Посему наиболее востребованными
оказались лексические, литературно-публицистические средства,
объясняющие политико-экономические взгляды, изводы и исходы.
Как
мы уже отмечали, В. Даль немало поработал в Орловской губернии
чиновником по особым поручениям – при генерал-губернаторе В. А.
Перовском. Выросший и воспитавшийся в свободолюбивую эпоху Александра I,
он имел чрезвычайно независимый характер. Пользовался большой
самостоятельностью. Был инициатором сонм крупных начинаний.
Бурная литературная деятельность не раз приводила его к опале и дважды – к аресту.
Министр
внутренних дел Л. А. Перовский (брат губернатора В. А. Перовского),
честолюбивый и нетерпимый к проявлениям своемыслия, – невзирая на
высокую оценку Даля в качестве чиновника, – вконец не выдержал и вызвал
последнего на ковёр. (Уже после перевода в 1841-м из Оренбурга в
Петербург, – авт.) Выдвинув ультиматум: «Служить – так не писать! Писать
– так не служить!».
Даль, внешне почтенно согласившись, продолжил и служить, и писать.
К 215-летней годовщине со дня рождения Владимира Даля – энциклопедиста русской жизни
.
«Служить – так не писать! Писать – так не служить!»
.
Шубе верь, а погоде не верь. В.Даль
Давайте правильно мыслить –
в этом основа нравственности. Блез Паскаль
.
Прежде всего, дорогие господа, хочется
поделиться наблюдением, вызванным обращением к столь благодатной и
благородной теме, как жизнеописание Владимира Ивановича Даля.
Никому не секрет, что в области
строгих научных изысканий и в области свободного творчества, искусства
имеются определённые сферы пресечения. Связанные в общем и целом с
элементом предвидения одного другим и наоборот.
Вот, к примеру.

[img]http://webkamerton.ru/wp-content/plugins/simple-post-thumbnails/timthumb.php?src=/wp-content/thumbnails/5837.jpg&w=400&h=300&zc=1&ft=jpg[/img]

К 215-летней годовщине со дня рождения Владимира Даля –
энциклопедиста русской жизни
Игорь Фунт
Лексема мира
«Служить – так не писать! Писать – так не служить!»
Шубе верь, а погоде не верь. В.Даль
Давайте правильно мыслить –
в этом основа нравственности. Блез Паскаль
Прежде
всего, дорогие господа, хочется поделиться наблюдением, вызванным
обращением к столь благодатной и благородной теме, как жизнеописание
Владимира Ивановича Даля.
Никому
не секрет, что в области строгих научных изысканий и в области
свободного творчества, искусства имеются определённые сферы пресечения.
Связанные в общем и целом с элементом предвидения одного другим и
наоборот.
Вот, к примеру.
Нам казалось, мы кратко блуждали.
Нет, мы прожили долгие жизни…
Возвратились – и нас не узнали
И не встретили в милой отчизне.
И никто не спросил о планете,
Где мы близились к юности вечной…
Эти
строки написаны Блоком в 1904, за год до возникновения статьи «К
электродинамике движущихся сред». Автором которой был тогда ещё никому
не известный служащий патентного бюро в Берне А. Эйнштейн.
После
данной работы, – являющейся фундаментом теории относительности, – в
нашем обыденном языке появилось понятие «относительности времени».
Предвосхищённое поэтом, абсолютным профаном в астрофизике.
Так
же и многочисленные специализированные справочники, создававшиеся век
назад словарной традицией конца 18 – начала 19 столетий: «Словарь
французской академии», шеститомник «Словарь Академии российской»,
филологические труды Франца Пассова etc., – трактовавшие всякую
произвольную лексическую единицу неким оторванным от диалектической
матрицы атомом, – стали предтечей исключительно сложной задачи,
поставленной человеком, в свою очередь крайне безразличным к
лингвистике: выявить совокупный замысел группы слов с близким звуковым
обликом. «…я называю так словарь, где под каждым слововыражающим
какое-либо общее понятие, можно найти все однословы [синонимы] с разными
отливами и оттенками, а также все слова для обозначения понятий
подчинённых…» – объяснял «дилетант»-Даль гениальную задумку новейшей
страницы в науке лексикографии – «Толкового словаря живаго великорускаго
языка», – значилось в титульном листе издания.
«Великорусским»
фолиант назван оттого, что Даль один из немногих видел онтологическую
проблему России. Прекрасно чувствовал сплочение и консолидацию окраин, в
основном по национальному признаку. Сердцевина же – Великороссия –
грезилась неизведанной «чёрной дырой», космосом: непознанным, непонятым,
расслоённым: «Сюда погода волновая заносит утлый мой челнок»… И в
языковом отношении безнадёжно несцементированным.
Фольклорист-любитель,
он взялся за непосильный труд, пытаясь не тривиально угадать
направление, – а категорически изменить вектор развития «живого» языка.
Сместив реальные тенденции репродуцирования, морфологического синтеза с
окраин – в центр: Великороссию.
В итоге его не поняло подавляющее большинство современников. Хотя и осыпало почестями, наградами и званиями.
Вообще
тема дилетантизма неисчерпаема, как собственно и понятие искусства.
Многими «невеждами»-всезнайками мир перевёрнут с ног на голову и
обратно. От Аристотеля до Коперника. От Кулибина – до Черчилля…
Сербский
язык консолидировал, секуляризировал и реформировал дилетант-самоучка
Вук Караджич. Без очарованного с юности собирательством
коллекционера-мецената И. Цветкова не было бы внушительной части
Третьяковки. И если бы не родился у датчанина Иоганна – Ивана
Матвеевича, екатерининского библиотекаря, – его первенец Владимир, в
будущем дипломированный врач, мир лишился бы выдающегося явления в
истории фразеологии…
Но отвлеклись.
«…это
бездна премудрости и шутовской помост фиглярства; кладезь
замысловатости и битая мостовая пошлости; картинная галерея скромной
модности и позорище модной скромности… это ратное поприще и укромная
келия», – обрисовывает В. Даль антураж повести «Жизнь человека…» в
преддверии знакомства читателя непосредственно с героем произведения –
Гомером (там у него несколько имён). Эмпирически, душевными струнами
схожего с гоголевским Башмачкиным.
Фантом
Акакия Акакиевича также с горечью просвечивает и в «Замогильных
записках» об обществе 1830-х гг. религиозного философа, одного из первых
русских «невозращенцев» и единственного отечественного редомпториста В.
Печёрина: «В России, как в папском Риме, очень хорошо быть туристом, а
не подданным». – Впрочем, всем известно, чем он «кончил»: радикальным
разрывом с национальными традициями, ирландским гражданством,
священническим саном и принятием католицизма.
Владимира
Сергеевича Печёрина, блестящего филолога и поэта, наряду с другими
версиями лингвисты рассматривают одним из прототипов лермонтовского
Печорина. Герцен рассказывал о нём в «Былых и думах», и есть о чём:
профессор Московского университета, знаток восемнадцати языков,
последовательнейший западник. Чем не пример для начинающих диссидентов
или, как тогда изрекали, по-аглицки: диссе́нтеров.
Герои
Даля, – в отличие от Печёрина дилетанта в науке филологии, – совершенно
иные. Хотя и напитаны они совместным с Печёриным гоголевским
настроением – бескрайним одиночеством и более чем скромным материальным
положением.
Да,
идеографически Акакий Акакиевич призраком бродит и в опусах Даля, куда ж
без него. Особенно в бытописаниях, петербургских хрониках.
Только
у Печёрина отщепенство и непомерная бедность выявлена состоянием некой
ущербности, потерей человеческого облика, лица, «физиогномии», как любил
шутить Некрасов. Герои Даля же, наизворот, воспринимают окружающую
обстановку привычной данностью, обыденностью, не иначе. И у зрителя не
создаётся представления о них как о глубоко несчастных, неполноценных
людях.
Более
того, печёринскую диссидентскую «ущербность» В. Даль трансформирует в
своеобразную страсть, парадигму преодоления «относительности» времени и
пространства, свойственную текстам начала – середины 19 века: Страхова,
Яковлева, Расторгуева, того же Гоголя.
«Чудная
судьба этого человека, идти исполинскими шагами вперёд, пройти всю
длину Невского, до краеугольного дома одной стороны; и возвратиться
вспять по другой, не отшатнувшись никуда, ниже на полпяди в сторону»
(«Жизнь человека, или Прогулка по Невскому»). – Интрига в том, что
преодоление это не совсем похоже именно что на путешествие. Больше на
энштейновскую «прогулку» по навсегда(!) замкнутому самому в себе
микрокосму: города ли, улицы, квартала. И в том их проклятие и вечная
скорбь.
Мало
того, они не больно-то и хотят покидать запертую клеть каторжанского
временного континуума: «Постоянные жители столицы живут и умирают, не
заглядывая никуда, что выходит за пределы Невского проспекта и его
ближайших окрестностей» (Городской вестник «Северная пчела». 1845).
Подобное,
кстати, приключается и с книгами Даля. Собранные в них пословицы и
выражения существуют как бы вне исторической сути. К «Далю» –
феноменально своеобычному произведению искусства – неприменимы научные
лексикографические принципы: он сам по себе. Создан и одномоментно
замкнут в некоей ментально-сакральной нише 18 века.
Редактора́
переизданий пытались пристроить туда, – кроме собранных лично Далем, –
цитаты, скажем, Пушкина или Гоголя. Увы, не приживалось…
Фактически,
эту упадническую «невыездную» тоску нелюдимости и оседлости, –
приправив авантюризмом и детективщинкой Жан-Поль Сартра и Эжена Сю, –
великолепно используют вскоре Ковалевский («Петербург днём и ночью»),
Достоевский («Униженные и оскорблённые»), Крестовский («Петербургские
трущобы»).
И
ежели редемпторист В. Печёрин был всё-таки рупором западничества, то В.
Даль на его фоне, по-тургеневски: русский с головы до ног! – «Из
перерусских русский», – как сказал Пушкин о Фонвизине. С головы до ног
«почвенник». (По иронии судьбы, русской «крови предков» в жилах
лютеранина-Даля не текло вовсе.) Совпадая с Печёриным гоголевскими
реминисценциями, В. Даль: – приятель упомянутого Пушкина, Пирогова,
Вяземского и Жуковского, – ярчайшая индивидуальность своего времени.
Глыбой, пылающим астероидом ворвавшийся в историю и… оставшийся там
навек.
Масштабный
лексикограф, фольклорист; моряк, военный; доктор медицины
(хирург-офтальмолог), ратующий за альтернативные методы лечения; мужчина
энциклопедического ума. Ведь что такое прославленный на весь честной
свет Толковый словарь Даля как не тончайшая диалектическая энциклопедия
русской жизни?
Его
Словарь и сборник пословиц, – наряду с солидным литературным наследием,
– содержат невероятный запас сведений и знаний о народном быте и
нравах. Тем более ценных, что многие из них давно исчезли.
Образованнейший и деятельнейший человек XIX в. Владимир Иванович Даль –
несомненно знаковая фигура. Вклад его в мировую культуру непререкаем! Не
зря 2001 год – двухсотлетие этнографа – был объявлен ЮНЕСКО
международным годом Даля.
Правильно
излагает историческая наука, точнее даже, несколько сопряжённых наук,
согласных друг с другом: Словарь Даля – слишком оригинальный!
Оригинальный до такой степени, что его просто невозможно продолжить. И
чрезмерно талантливый для того, чтобы противопоставить ему какой-либо
прочий.
Далевские
толкования идей 18 в. решительно не вписывались в лексикографические
концепции века девятнадцатого. Инерция развития литературного языка,
появление крупных монументальных отечественных сочинителей. Также
типично русская особенность, выраженная в склонности образованного
класса решать не насущные, национальные, – а наднациональные,
вселенского размаха задачи – привели к тому, что Словарь Даля устарел
ещё при жизни автора. Превратившись в замечательный памятник русского
искусства. Наподобие Царь-пушки или Царь-колокола.
«Несмотря
на огромное обилие содержащегося в нём материала, несмотря на всю свою
оригинальность и другие положительные достоинства, Словарь Даля всё-таки
составлен – как в 1-ом, так и во 2-ом издании – с внешней, технической
стороны неудовлетворительно и для пользующихся им неудобно. Для
устранения этих чувствительных погрешностей, можно было смотреть на
прежние издания Словаря Даля только как на материал и затем, переделав
его основательно, составить совершенно новый словарь русского языка, по
всем правилам лексикографического или словарного искусства. Но тогда это
был бы уже не \»Словарь Даля”…» – пишет даровитый лингвист Бодуэн де
Куртенэ, который, по чистосердечному признанию, «весьма легкомысленно»
взялся подготовить третье издание Словаря.
Равным
манером, к Далю-литератору, прозаику, публицисту – помимо неоспоримой
естествоиспытательской и просветительной роли, – отношение неодинаковое.
Так, по-разному, его и видят филологи: до сих пор идут полемические
битвы по поводу исследований Далем еврейской темы; в частности,
ритуальных убийств детей.
Но
уж чего нельзя отрицать никоим разом, это эффектной оригинальности его
прозы, необычайного лексического богатства текстов: они сверкают
«россыпями народной мудрости, пословиц, поговорок, речений» (С. Резник).
С
детства рукастый, «додельчивый», Даль с младых ногтей знал азбуку
горного, военного, врачебного дела. Вполне представлял себе ремёсла
гончаров, стеклодувов, плотников: навыки те прививал детям
датчанин-отец, добровольно и окончательно выбравший Россию домом.
Даль-старший стопроцентно лоялен народу, империи, обычаям, налогам и
даже климату. Что надёжно и прочно завещал потомкам.
Следуя
отцовским заветам и совету В. Жуковского Даль, повторяя отцовский опыт,
уехал на службу в оренбургскую глушь: «Запихай меня лучше, как шапку, в
рукав жаркой шубы сибирских степей», – скажет он позже о своём
ошеломлении от внезапного ареста за «Русские сказки», запрещённые в
связи с подлым доносом в 1832. Истый государственник, истово верующий,
власти он служил по-отцовски искренне, – и ему была невыносима мысль,
что кто-то, а тем более власть, ему не доверяет!
Владимир
вырос многогранным, начитанным, внимательным к деталям, но очень
непростым по характеру человеком. С одной стороны – Даль внешне
открытый, весельчак и балагур, душа компании, её любимец. С другой –
упёртый категоричный «маньяк»-трудоголик – сам в себе: отчаянный
моралист, весьма осторожный в высказываниях, умеющий скрывать то, чего
не нужно лицезреть окружающим.
Превосходно
осведомлённый о посконном житии уральского казачества, он, – как и
уральцы, – сознательно держит себя в жёстких дисциплинарных рамках,
известных ему с юношеского морячества. Вплоть до казацкой
мобилизационной готовности быстро перейти от мира – к войне.
Казацкие
обрядовые традиции досконально отражены в энциклопедических очерках,
включённых в словарь. Далю сильно импонировали их коллективные помыслы,
чёткое распределение обязанностей меж членами общества, поделённого на
когорты. Где каждая вещь и действие имели привычное название, участок, –
зону ограничения, – и пóлку. Таков в быту и сам Даль: скрупулёзный,
обстоятельно-филигранный, всё примечающий; живущий фиксируя и, если
можно так выразиться, каталогизируя происходящее.
Уместно
напомнить, что словарные лексикографические списки собирали многие
современники. Это и Грибоедов, и Пушкин, Лермонтов. Позже Достоевский,
будучи уже читателем Даля; правда, собирал бессистемно, урывками. На то
были веские причины: от каторги до заманчивых пристрастий и любовных
похождений.
В
1847 году Второе отделение Императорской академии наук выпустило
академический словарь «Церковнославянского и русского языка». Который
Даль подверг жестокой критике за кичливый официоз, изрядную
«славянщину», её переизбыток, но… Было уже экзистенциально поздно. В 19
веке «церковнославянизмы» вышли далеко за пределы церкви: используясь в
административных, законодательных, научно-воспитательных сферах.
Разделить собственно русский и церковный языки – было невыполнимо! Да и
рискованно к тому же, опять же по политическим соображениям.
Даль
пошёл иным путём. Убрав из своего манускрипта совсем уж ветхие
изречения. Исключив суффиксальные образования и сложения, достаточно
продуктивные в церковнославянском: «Отчего у нас почти без изъятия, не
учёные, не словесники, говорят гораздо лучше, чем пишут? И это следствие
того же: с письмом или письменностью у нас связано понятие о каком-то
высшем слоге, а высший слог этот отличается от разговорного тем, что он
пересыпан иностранными, изломанными словами, взамен русских, и что
понятия выражаются не русским складом», – делает он замечание, звучащее
актуально и поныне.
Изыскания
Даля растянулись почти на полвека. Поэтому современник, заглянувший в
его труды, нашёл бы там практически все использовавшиеся им выражения,
слова. Также слова, не слышанные вовсе: элементарно потому, что они были
«неудобны», каверзны в применении. Но именно в том «неудобстве» – вся
соль проекта.
Как
ни прискорбно, после выхода Словаря, где первая роль принадлежит
животному и растительному миру, аристократический свет практически не
прислушался к Далю – не повернулся лицом к природе.
Довольно
едко и красноречиво ситуацию мироощущения «новых людей» изобразил Н.
Лесков в романе «На ножах». Мировоззренчески Лесков очень близок Далю:
«А я, каюсь вам, не люблю России», – откровенничает некто Висленов,
принадлежащий к огромному потомству онегиных, базаровых, раскольниковых.
В прошлом политически осуждённый, вернувшийся из странствий в родные
пенаты, – «Для какой причины?» – спрашивает его Евангел, сосед
Висленова. – «Да что вы в самом деле в ней видите хорошего? – рассуждает
Висленов: – Ни природы, ни людей. Где лавр да мирт, а здесь квас да
спирт, вот вам и Россия».
Лесков продолжает:
«Отец Евангел промолчал, нарвал горсть синей озими и стал ею обтирать свои запачканные ноги.

Ну, природа, – заговорил он, – природа наша здоровая. Оглянитесь хоть
вокруг себя, неужто ничего здесь не видите достойного благодарения?
– А что же я вижу? Вижу будущий квас и спирт, и будущее сено!
Евангел
опять замолчал и наконец встал, бросил от себя траву и, стоя среди поля
с подоткнутым за пояс подрясником, начал говорить спокойным и тихим
голосом.

Сено и спирт! А вот у самых ваших ног растёт здесь благовонный девясил,
он утоляет боли груди; подальше два шага от вас, я вижу огневой жабник,
который лечит чёрную немочь; вон там на камнях растёт верхоцветный
исоп, от удушья; вон ароматная марь, против нервов; рвотный копытень;
сон-трава от прострела; кустистый дрок; крепящая расслабленных алиела;
вон болдырян, от детского родилища и мадрагары, от которых спят убитые
тоской и страданием. Теперь, там, на поле, я вижу траву гулявицу от
судорог; на холмике вон Божье деревцо; вон львиноуст от трепетанья
сердца; дягиль, лютик, целебная и смрадная трава омег; вон курослеп, от
укушения бешеным животным; а там по потовинам луга растёт ручейный
гравилат от кровотока; авран и многолетний крин, восстановляющий
бессилие; медвежье ухо от перхоты; хрупкая ива, в которой купают
золотушных детей; кувшинчик, кукушкин лён, козлобород… Не сено здесь,
мой государь, а Божья аптека».
То
же и с Далем. Его долголетняя попытка развернуть литературный язык в
область «пристального и детального описания материальной среды» (М.
Арапов) успехом не увенчалась.
Вторая
половина 19 в. крайне политизирована. Противоборствующие стороны
находят вокруг лишь «квас да спирт». Посему наиболее востребованными
оказались лексические, литературно-публицистические средства,
объясняющие политико-экономические взгляды, изводы и исходы.
Как
мы уже отмечали, В. Даль немало поработал в Орловской губернии
чиновником по особым поручениям – при генерал-губернаторе В. А.
Перовском. Выросший и воспитавшийся в свободолюбивую эпоху Александра I,
он имел чрезвычайно независимый характер. Пользовался большой
самостоятельностью. Был инициатором сонм крупных начинаний.
Бурная литературная деятельность не раз приводила его к опале и дважды – к аресту.
Министр
внутренних дел Л. А. Перовский (брат губернатора В. А. Перовского),
честолюбивый и нетерпимый к проявлениям своемыслия, – невзирая на
высокую оценку Даля в качестве чиновника, – вконец не выдержал и вызвал
последнего на ковёр. (Уже после перевода в 1841-м из Оренбурга в
Петербург, – авт.) Выдвинув ультиматум: «Служить – так не писать! Писать
– так не служить!».
Даль, внешне почтенно согласившись, продолжил и служить, и писать.
К 215-летней годовщине со дня рождения Владимира Даля – энциклопедиста русской жизни
.
«Служить – так не писать! Писать – так не служить!»
.
Шубе верь, а погоде не верь. В.Даль
Давайте правильно мыслить –
в этом основа нравственности. Блез Паскаль
.
Прежде всего, дорогие господа, хочется
поделиться наблюдением, вызванным обращением к столь благодатной и
благородной теме, как жизнеописание Владимира Ивановича Даля.
Никому не секрет, что в области
строгих научных изысканий и в области свободного творчества, искусства
имеются определённые сферы пресечения. Связанные в общем и целом с
элементом предвидения одного другим и наоборот.
Вот, к примеру.
.
Нам казалось, мы кратко блуждали.
Нет, мы прожили долгие жизни…
Возвратились – и нас не узнали
И не встретили в милой отчизне.
И никто не спросил о планете,
Где мы близились к юности вечной…
.
Эти строки написаны Блоком в 1904, за
год до возникновения статьи «К электродинамике движущихся сред». Автором
которой был тогда ещё никому не известный служащий патентного бюро в
Берне А. Эйнштейн.
После данной работы, – являющейся
фундаментом теории относительности, – в нашем обыденном языке появилось
понятие «относительности времени». Предвосхищённое поэтом, абсолютным
профаном в астрофизике.
Так же и многочисленные
специализированные справочники, создававшиеся век назад словарной
традицией конца 18 – начала 19 столетий: «Словарь французской академии»,
шеститомник «Словарь Академии российской», филологические труды Франца
Пассова etc., – трактовавшие всякую произвольную лексическую единицу
неким оторванным от диалектической матрицы атомом, – стали предтечей
исключительно сложной задачи, поставленной человеком, в свою очередь
крайне безразличным к лингвистике: выявить совокупный замысел группы
слов с близким звуковым обликом. «…я называю так словарь, где под каждым
слововыражающим какое-либо общее понятие, можно найти все однословы
[синонимы] с разными отливами и оттенками, а также все слова для
обозначения понятий подчинённых…» – объяснял «дилетант»-Даль гениальную
задумку новейшей страницы в науке лексикографии – «Толкового словаря
живаго великорускаго языка», – значилось в титульном листе издания.
«Великорусским» фолиант назван оттого,
что Даль один из немногих видел онтологическую проблему России.
Прекрасно чувствовал сплочение и консолидацию окраин, в основном по
национальному признаку. Сердцевина же – Великороссия – грезилась
неизведанным космосом: непознанным, непонятым, расслоённым: «Сюда погода
волновая заносит утлый мой челнок»… И в языковом отношении безнадёжно
несцементированным.
Фольклорист-любитель, он взялся за
непосильный труд, пытаясь не тривиально угадать направление, – а
категорически изменить вектор развития «живого» языка. Сместив реальные
тенденции репродуцирования, морфологического синтеза с окраин – в центр:
Великороссию.
В итоге его не поняло подавляющее большинство современников. Хотя и осыпало почестями, наградами и званиями.
Вообще тема дилетантизма неисчерпаема,
как собственно и понятие искусства. Многими «невеждами»-всезнайками мир
перевёрнут с ног на голову и обратно. От Аристотеля до Коперника. От
Кулибина – до Черчилля…
Сербский язык консолидировал,
секуляризировал и реформировал дилетант-самоучка Вук Караджич. Без
очарованного с юности собирательством коллекционера-мецената И. Цветкова
не было бы внушительной части Третьяковки. И если бы не родился у
датчанина Иоганна – Ивана Матвеевича, екатерининского библиотекаря, –
его первенец Владимир, в будущем дипломированный врач, мир лишился бы
выдающегося явления в истории фразеологии…
Но отвлеклись.
.
«…это бездна премудрости и шутовской
помост фиглярства; кладезь замысловатости и битая мостовая пошлости;
картинная галерея скромной модности и позорище модной скромности… это
ратное поприще и укромная келия», – обрисовывает В. Даль антураж повести
«Жизнь человека…» в преддверии знакомства читателя непосредственно с
героем произведения – Гомером (там у него несколько имён). Эмпирически,
душевными струнами схожего с гоголевским Башмачкиным.
Фантом Акакия Акакиевича также с
горечью просвечивает и в «Замогильных записках» об обществе 1830-х гг.
религиозного философа, одного из первых русских «невозращенцев» и
единственного отечественного редомпториста В. Печёрина: «В России, как в
папском Риме, очень хорошо быть туристом, а не подданным». – Впрочем,
всем известно, чем он «кончил»: радикальным разрывом с национальными
традициями, ирландским гражданством, священническим саном и принятием
католицизма.
Владимира Сергеевича Печёрина,
блестящего филолога и поэта, наряду с другими версиями лингвисты
рассматривают одним из прототипов лермонтовского Печорина. Герцен
рассказывал о нём в «Былых и думах», и есть о чём: профессор Московского
университета, знаток восемнадцати языков, последовательнейший западник.
Чем не пример для начинающих диссидентов или, как тогда изрекали,
по-аглицки: диссе́нтеров.
Герои Даля, – в отличие от Печёрина
дилетанта в науке филологии, – совершенно иные. Хотя и напитаны они
совместным с Печёриным гоголевским настроением – бескрайним одиночеством
и более чем скромным материальным положением.
Да, идеографически Акакий Акакиевич
призраком бродит и в опусах Даля, куда ж без него. Особенно в
бытописаниях, петербургских хрониках.
Только у Печёрина отщепенство и
непомерная бедность выявлена состоянием некой ущербности, потерей
человеческого облика, лица, «физиогномии», как любил шутить Некрасов.
Герои Даля же, наизворот, воспринимают окружающую обстановку привычной
данностью, обыденностью, не иначе. И у зрителя не создаётся
представления о них как о глубоко несчастных, неполноценных людях.
Более того, печёринскую диссидентскую
«ущербность» В. Даль трансформирует в своеобразную страсть, парадигму
преодоления «относительности» времени и пространства, свойственную
текстам начала – середины 19 века: Страхова, Яковлева, Расторгуева, того
же Гоголя.
«Чудная судьба этого человека, идти
исполинскими шагами вперёд, пройти всю длину Невского, до краеугольного
дома одной стороны; и возвратиться вспять по другой, не отшатнувшись
никуда, ниже на полпяди в сторону» («Жизнь человека, или Прогулка по
Невскому»). – Интрига в том, что преодоление это не совсем похоже именно
что на путешествие. Больше на энштейновскую «прогулку» по навсегда(!)
замкнутому самому в себе микрокосму: города ли, улицы, квартала. И в том
их проклятие и вечная скорбь.
Мало того, они не больно-то и хотят
покидать запертую клеть каторжанского временного континуума: «Постоянные
жители столицы живут и умирают, не заглядывая никуда, что выходит за
пределы Невского проспекта и его ближайших окрестностей» (Городской
вестник «Северная пчела». 1845).
Подобное, кстати, приключается и с
книгами Даля. Собранные в них пословицы и выражения существуют как бы
вне исторической сути. К «Далю» – феноменально своеобычному произведению
искусства – неприменимы научные лексикографические принципы: он сам по
себе. Создан и одномоментно замкнут в некоей ментально-сакральной нише
18 века.
Редактора́ переизданий пытались
пристроить туда, – кроме собранных лично Далем, – цитаты, скажем,
Пушкина или Гоголя. Увы, не приживалось…
Фактически, эту упадническую
«невыездную» тоску нелюдимости и оседлости, – приправив авантюризмом и
детективщинкой Жан-Поль Сартра и Эжена Сю, – великолепно используют
вскоре Ковалевский («Петербург днём и ночью»), Достоевский («Униженные и
оскорблённые»), Крестовский («Петербургские трущобы»).
И ежели редемпторист В. Печёрин был
всё-таки рупором западничества, то В. Даль на его фоне, по-тургеневски:
русский с головы до ног! – «Из перерусских русский», – как сказал Пушкин
о Фонвизине. С головы до ног «почвенник». (По иронии судьбы, русской
«крови предков» в жилах лютеранина-Даля не текло вовсе.) Совпадая с
Печёриным гоголевскими реминисценциями, В. Даль: – приятель упомянутого
Пушкина, Пирогова, Вяземского и Жуковского, – ярчайшая индивидуальность
своего времени. Глыбой, пылающим астероидом ворвавшийся в историю и…
оставшийся там навек.
Масштабный лексикограф, фольклорист;
моряк, военный; доктор медицины (хирург-офтальмолог), ратующий за
альтернативные методы лечения; мужчина энциклопедического ума. Ведь что
такое прославленный на весь честной свет Толковый словарь Даля как не
тончайшая диалектическая энциклопедия русской жизни?
Его Словарь и сборник пословиц, –
наряду с солидным литературным наследием, – содержат невероятный запас
сведений и знаний о народном быте и нравах. Тем более ценных, что многие
из них давно исчезли. Образованнейший и деятельнейший человек XIX в.
Владимир Иванович Даль – несомненно знаковая фигура. Вклад его в мировую
культуру непререкаем! Не зря 2001 год – двухсотлетие этнографа – был
объявлен ЮНЕСКО международным годом Даля.
Правильно излагает историческая наука,
точнее даже, несколько сопряжённых наук, согласных друг с другом:
Словарь Даля – слишком оригинальный! Оригинальный до такой степени, что
его просто невозможно продолжить. И чрезмерно талантливый для того,
чтобы противопоставить ему какой-либо прочий.
Далевские толкования идей 18 в.
решительно не вписывались в лексикографические концепции века
девятнадцатого. Инерция развития литературного языка, появление крупных
монументальных отечественных сочинителей. Также типично русская
особенность, выраженная в склонности образованного класса решать не
насущные, национальные, – а наднациональные, вселенского размаха задачи –
привели к тому, что Словарь Даля устарел ещё при жизни автора.
Превратившись в замечательный памятник русского искусства. Наподобие
Царь-пушки или Царь-колокола.
«Несмотря на огромное обилие
содержащегося в нём материала, несмотря на всю свою оригинальность и
другие положительные достоинства, Словарь Даля всё-таки составлен – как в
1-ом, так и во 2-ом издании – с внешней, технической стороны
неудовлетворительно и для пользующихся им неудобно. Для устранения этих
чувствительных погрешностей, можно было смотреть на прежние издания
Словаря Даля только как на материал и затем, переделав его основательно,
составить совершенно новый словарь русского языка, по всем правилам
лексикографического или словарного искусства. Но тогда это был бы уже не
\»Словарь Даля”…» – пишет даровитый лингвист Бодуэн де Куртенэ, который,
по чистосердечному признанию, «весьма легкомысленно» взялся подготовить
третье издание Словаря.
Равным манером, к Далю-литератору,
прозаику, публицисту – помимо неоспоримой естествоиспытательской и
просветительной роли, – отношение неодинаковое. Так, по-разному, его и
видят филологи: до сих пор идут полемические битвы по поводу
исследований Далем еврейской темы; в частности, ритуальных убийств
детей.
Но уж чего нельзя отрицать никоим
разом, это эффектной оригинальности его прозы, необычайного лексического
богатства текстов: они сверкают «россыпями народной мудрости, пословиц,
поговорок, речений» (С. Резник).
.
С детства рукастый, «додельчивый»,
Даль с младых ногтей знал азбуку горного, военного, врачебного дела.
Вполне представлял себе ремёсла гончаров, стеклодувов, плотников: навыки
те прививал детям датчанин-отец, добровольно и окончательно выбравший
Россию домом. Даль-старший стопроцентно лоялен народу, империи, обычаям,
налогам и даже климату. Что надёжно и прочно завещал потомкам.
Следуя отцовским заветам и совету В.
Жуковского Даль, повторяя отцовский опыт, уехал на службу в оренбургскую
глушь: «Запихай меня лучше, как шапку, в рукав жаркой шубы сибирских
степей», – скажет он позже о своём ошеломлении от внезапного ареста за
«Русские сказки», запрещённые в связи с подлым доносом в 1832. Истый
государственник, истово верующий, власти он служил по-отцовски искренне,
– и ему была невыносима мысль, что кто-то, а тем более власть, ему не
доверяет!
Владимир вырос многогранным,
начитанным, внимательным к деталям, но очень непростым по характеру
человеком. С одной стороны – Даль внешне открытый, весельчак и балагур,
душа компании, её любимец. С другой – упёртый категоричный
«маньяк»-трудоголик – сам в себе: отчаянный моралист, весьма осторожный в
высказываниях, умеющий скрывать то, чего не нужно лицезреть окружающим.
Превосходно осведомлённый о посконном
житии уральского казачества, он, – как и уральцы, – сознательно держит
себя в жёстких дисциплинарных рамках, известных ему с юношеского
морячества. Вплоть до казацкой мобилизационной готовности быстро перейти
от мира – к войне.
Казацкие обрядовые традиции
досконально отражены в энциклопедических очерках, включённых в словарь.
Далю сильно импонировали их коллективные помыслы, чёткое распределение
обязанностей меж членами общества, поделённого на когорты. Где каждая
вещь и действие имели привычное название, участок, – зону ограничения, –
и пóлку. Таков в быту и сам Даль: скрупулёзный,
обстоятельно-филигранный, всё примечающий; живущий фиксируя и, если
можно так выразиться, каталогизируя происходящее.
.
Уместно напомнить, что словарные
лексикографические списки собирали многие современники. Это и Грибоедов,
и Пушкин, Лермонтов. Позже Достоевский, будучи уже читателем Даля;
правда, собирал бессистемно, урывками. На то были веские причины: от
каторги до заманчивых пристрастий и любовных похождений.
В 1847 году Второе отделение
Императорской академии наук выпустило академический словарь
«Церковнославянского и русского языка». Который Даль подверг жестокой
критике за кичливый официоз, изрядную «славянщину», её переизбыток, но…
Было уже экзистенциально поздно. В 19 веке «церковнославянизмы» вышли
далеко за пределы церкви: используясь в административных,
законодательных, научно-воспитательных сферах. Разделить собственно
русский и церковный языки – было невыполнимо! Да и рискованно к тому же,
опять же по политическим соображениям.
Даль пошёл иным путём. Убрав из своего
манускрипта совсем уж ветхие изречения. Исключив суффиксальные
образования и сложения, достаточно продуктивные в церковнославянском:
«Отчего у нас почти без изъятия, не учёные, не словесники, говорят
гораздо лучше, чем пишут? И это следствие того же: с письмом или
письменностью у нас связано понятие о каком-то высшем слоге, а высший
слог этот отличается от разговорного тем, что он пересыпан иностранными,
изломанными словами, взамен русских, и что понятия выражаются не
русским складом», – делает он замечание, звучащее актуально и поныне.
Изыскания Даля растянулись почти на
полвека. Поэтому современник, заглянувший в его труды, нашёл бы там
практически все использовавшиеся им выражения, слова. Также слова, не
слышанные вовсе: элементарно потому, что они были «неудобны», каверзны в
применении. Но именно в том «неудобстве» – вся соль проекта.
Как ни прискорбно, после выхода
Словаря, где первая роль принадлежит животному и растительному миру,
аристократический свет практически не прислушался к Далю – не повернулся
лицом к природе.
Довольно едко и красноречиво ситуацию
мироощущения «новых людей» изобразил Н. Лесков в романе «На ножах».
Мировоззренчески Лесков очень близок Далю: «А я, каюсь вам, не люблю
России», – откровенничает некто Висленов, принадлежащий к огромному
потомству онегиных, базаровых, раскольниковых. В прошлом политически
осуждённый, вернувшийся из странствий в родные пенаты, – «Для какой
причины?» – спрашивает его Евангел, сосед Висленова. – «Да что вы в
самом деле в ней видите хорошего? – рассуждает Висленов: – Ни природы,
ни людей. Где лавр да мирт, а здесь квас да спирт, вот вам и Россия».
.
Лесков продолжает:
.
«Отец Евангел промолчал, нарвал горсть синей озими и стал ею обтирать свои запачканные ноги.
– Ну, природа, – заговорил он, –
природа наша здоровая. Оглянитесь хоть вокруг себя, неужто ничего здесь
не видите достойного благодарения?
– А что же я вижу? Вижу будущий квас и спирт, и будущее сено!
Евангел опять замолчал и наконец
встал, бросил от себя траву и, стоя среди поля с подоткнутым за пояс
подрясником, начал говорить спокойным и тихим голосом.
– Сено и спирт! А вот у самых ваших
ног растёт здесь благовонный девясил, он утоляет боли груди; подальше
два шага от вас, я вижу огневой жабник, который лечит чёрную немочь; вон
там на камнях растёт верхоцветный исоп, от удушья; вон ароматная марь,
против нервов; рвотный копытень; сон-трава от прострела; кустистый дрок;
крепящая расслабленных алиела; вон болдырян, от детского родилища и
мадрагары, от которых спят убитые тоской и страданием. Теперь, там, на
поле, я вижу траву гулявицу от судорог; на холмике вон Божье деревцо;
вон львиноуст от трепетанья сердца; дягиль, лютик, целебная и смрадная
трава омег; вон курослеп, от укушения бешеным животным; а там по
потовинам луга растёт ручейный гравилат от кровотока; авран и
многолетний крин, восстановляющий бессилие; медвежье ухо от перхоты;
хрупкая ива, в которой купают золотушных детей; кувшинчик, кукушкин лён,
козлобород… Не сено здесь, мой государь, а Божья аптека».
.
То же и с Далем. Его долголетняя
попытка развернуть литературный язык в область «пристального и
детального описания материальной среды» (М. Арапов) успехом не
увенчалась.
Вторая половина 19 в. крайне
политизирована. Противоборствующие стороны находят вокруг лишь «квас да
спирт». Посему наиболее востребованными оказались лексические,
литературно-публицистические средства, объясняющие
политико-экономические взгляды, изводы и исходы.
.
Как мы уже отмечали, В. Даль немало
поработал в Орловской губернии чиновником по особым поручениям – при
генерал-губернаторе В. А. Перовском. Выросший и воспитавшийся в
свободолюбивую эпоху Александра I, он имел чрезвычайно независимый
характер. Пользовался большой самостоятельностью. Был инициатором сонм
крупных начинаний.
Бурная литературная деятельность не раз приводила его к опале и дважды – к аресту.
Министр внутренних дел Л. А. Перовский
(брат губернатора В. А. Перовского), честолюбивый и нетерпимый к
проявлениям своемыслия, – невзирая на высокую оценку Даля в качестве
чиновника, – вконец не выдержал и вызвал последнего на ковёр. (Уже после
перевода в 1841-м из Оренбурга в Петербург, – авт.) Выдвинув
ультиматум: «Служить – так не писать! Писать – так не служить!».
Даль, внешне почтенно согласившись, продолжил и служить, и писать.
Источник

Добавить комментарий

Имя *
E-mail *
Сайт

12 − один =